Соболев
Соболев Соболев

Соболев Петр Игнатьевич минометчик 2 пдб

22 июня 1941 г. днём услышали по радио, что Германия напала на Советский Союз, бомбила наши города – ВОЙНА!

Началась массовая мобилизация. На заводах для отдельных категорий стали устанавливать бронь. Некоторые старались любой ценой получить бронь и, таким образом, отсрочку от призыва и отправки на фронт. Но немало было и добровольцев, особенно в первые дни. Некоторые, провожая товарищей, сами садились в эшелон и уезжали на фронт.

По комсомольской мобилизации, добровольно, досрочно ушёл в армию и я. Формировалась, в основном, комсомольская 1-я маневренная воздушно – десантная бригада. Туда с «Искожа» были зачислены, кроме меня, начальник цеха завода «Гралекс» Останин и мой друг Рупасов Николай. С ним 26 сентября 1941 г. мы были зачислены в 4-й взвод 4-й роты 2-го батальона 1-й МВДБ. Призвали нас в городе Кирове. Провожать ни его, ни меня никто не пришёл. Было некому. При увольнении я получил рублей 500 зарплату. Из них 300 руб. я отослал матери и сообщил ей письмом в Зуевский район, что я ушёл в армию. Уже в армии я получил от неё письмо, что деньги ей пришлись очень кстати, а то она не знала, как и чем платить многочисленные налоги и платежи. Дома с нею оставались два моих брата Поля 13-ти лет и Иван 15-ти лет.

Для формирования нас привезли на ст. Зуевку, а затем в пос. Косино. Я известил об этом мать, и она пешком примерно 40 км приходила для свидания со мною. Свидание состоялось осенью 1941 г. в октябре. Меня отпустили ночевать на квартиру. Мать подкормила меня своей стряпнёй и немного дала с собою мне продуктов. Менее чем через год я пришёл из госпиталя домой со снятием с военного учёта. Это был самый трудный год в моей жизни.

Зачислили меня в 4-й взвод 4-й роты 2-го батальона Первой маневренной воздушно – десантной бригады (МВДБ). В пос. Косино нас поселили в 2-х этажных деревянных жилых домах. Жителей этих домов куда-то переселили. Обмундировали нас хорошо. Осенью одели в сапоги, диагоналевые синие брюки, зелёные суконные гимнастёрки с голубыми петлицами, шинели новые, буденовки. Так мы были одеты примерно до января 1942 г. Зима была морозной, с осени снегу было мало.

Мы занимались строевой подготовкой, тактикой, ходили в походы, учились ходить на лыжах на большие расстояния, ночевать в лесу, строить там шалаши из веток елей, готовить пищу. Командиром взвода у нас был бывший работник МГБ г. Сарапула Удмуртской АССР ст. сержант Бичурин В., его заместителем Пастухов Александр из города Березники Пермской области. Командирами отделений были Шуклин и Соколов из г. Можги. Командиром роты был ст. лейтенант Приходько Г.Ф., украинец, комиссар роты – Копач П.Я., командир 2-го батальона Струков А.Н. – капитан. О том, что командиром бригады был подполковник Тарасов Н.Е., начальником штаба майор Шишкин И.М., я узнал много лет спустя.

В Косино мы отрабатывали прыжки с парашютом. Для этого были построены двухступенчатые вышки высотою 2 и 3 метра, а перед ними канава, заполненная еловыми ветками. С этих вышек прыгали на пружинящие ветки.

Однажды на тактические занятия нашего 4-го миномётного взвода пришёл комбат капитан Струков А.Н. Мы отрабатывали приёмы штыкового боя. На каждое отделение было выдано по 1 самодельной деревянной винтовке, и мы стояли в очередь, дожидаясь, пока один проколет чучело и передаст «винтовку» другому. Струков был в хромовом чёрном пальто, высокий (против нас), худощавый, лицо изрыто оспой. Он посмотрел на наши занятия, подошёл. Ком. взвода доложил ему, чем занимается взвод. Он взял у бойца деревянную «винтовку», отчитал ком. взвода Бичурина, говоря: «Что вы создаёте очередь за этой палкой? Не могли, что ли наделать больше этих палок?». Бросил при этом деревяшку. Затем, успокоившись, взял другую деревяшку и показал, как надо бежать в штыковую атаку и колоть врага. Посещал он и столовую. Однажды, незаметно войдя в столовую, он остановился у порога. Нам почему-то ограничивали чай. Один из красноармейцев, рыжий высокий, сидя за столом, требовал ещё чаю: «Что вам жареной-то воды жалко?» - кричал он. Комбат отчитал его, пригрозил: «Я вот дам тебе жареной воды!» Здесь же отчитал другого солдата, требовавшего «разводящего», т.е. половник, чтобы разлить суп из бачка в котелки: «Что Вы мне позорите звание младшего командира?» - сказал он.

В один из осенних дней 1941 г. нас привезли в Зуевку, чтобы показать прыжки с самолёта парашютистов. Парашютисты – командиры нашей бригады. Делал прыжки и наш комбат Струков А.Н., имевший до этого уже 118 прыжков. С такой цифрой у него был значок парашютиста. Самолёт прилетел на площадку, которую мы окружили, вернее он оказался над площадкой.

Парашютисты начали прыгать. Купола парашютов возникали сразу после прыжка, недалеко от самолёта. Но вот из самолёта вырвалась чёрная фигурка человека и, извиваясь в воздухе, как червяк, стремительно летела к земле. Нам заранее сообщили, что комбат наш Струков А.Н. сделает затяжной прыжок. И мы поняли, что «червяк» - это наш комбат. Он прыгнул последним и приземлился первым. Больше половины высоты он пролетел в свободном падении и только тогда раскрыл парашют. Остальные всё ещё плавали на парашютах выше его.

Позднее, где-то в январе 1942 г., нас привезли в Монино под Москвой, и там мы прыгали с парашютом уже сами. Прыжки совершали с самолёта «ТБ – 3» с высоты 1200 метров. В самолёт садились с парашютами «ПД – 41» с принудительным раскрытием. Парашюты имели четырёхугольную форму без отверстия в куполе. Волнений было немало. Всё-таки первый прыжок! Свыше двух килограммов своего и без того небольшого веса потерял я после первого прыжка.

День был солнечный, но дул свежий ветерок. Мороз. Я прыгал вторым. Сильная струя воздуха под самолётом крутанула и перевернула несколько раз так, что пришлось закрыть глаза. Открыл их, когда почувствовал динамический удар. Ноги мои взметнулись, и я закачался на стропах парашюта. Остановил качку и стал озираться. Выше и ниже меня на парашютах спускались мои товарищи. Я видел, что на моём пути есть какая-то деревушка, а около неё на лыжах катаются ребятишки. Я опасался, чтобы меня не принесло ветром к деревне и не пришлось бы садиться на крышу дома или телеграфный столб. Приземлился неподалёку от деревни, в лощину. Парашют, наполненный ветром, не погас, а стоял как бы на ребре. Стропы были натянуты и подрагивали. Я стал тянуть за одну стропу, стараясь погасить парашют. Он накренился, но ещё не погас, тянул меня. Я упёрся локтями и носками ног в снег. Снег сгрудился, я зарывался лицом в него. Порыв ветра вырвал стропу из моих рук, наполненный парашют вытащил меня из лощины на открытое место, и я увидел равнину километра на полтора, где задержаться уже труднее. Около парашюта оказались ребятишки на лыжах, я стал им кричать, чтобы они ступали на парашют, но парашют выскакивал у них из-под ног. Наконец, они как-то запутались в нём и в стропах, я успел вскочить на ноги и забежать с подветренной стороны. Парашют погас.

Одеты мы были тепло: в ватные брюки, валенки, ватные куртки с меховыми воротниками, меховые рукавицы. Я не замёрз, но немного обморозил щёку. Вытряхнув снег из парашюта, я сложил его в мешок и отправился на сборный пункт. Весь вечер в казарме (бывший санаторий) мы рассказывали о впечатлениях от полёта и прыжка, не слушая друг друга и перебивая, как пьяные.

Некоторых парашютистов посадило на высокие деревья, куполом парашюта на вершину дерева. Других занесло в расположение артиллерийской части и т.д. Три человека, парашюты которых почему-то не раскрылись, - погибли. Их похоронили с воинскими почестями.

В Монино мы были недолго. Вскоре нас привезли на ст. Выползово. Здесь почти не было занятий, были лишь лыжные прогулки, ну, правда, были занятия ночью. Отрабатывали движение подразделений при свете ракет, были и тактические занятия ночью. Здесь нас стали лучше кормить и стали давать по 100 г водки каждый вечер. Продолжалось это недолго. Вновь погрузка в вагоны, вновь движение по железной дороге ближе к фронту.

Перед этим была ещё комиссия, и человек 200 отчислили из бригады и направили в другие части. Отправили и моего друга Рупасова Николая. Я успел получить ещё от него письмо, в котором он сообщал, что находится в артиллерийской части и не жалеет о перемещении.

В пути следования со ст. Выползово нас почти не выпускали из вагонов, следили, как за штрафниками, не разрешали разговаривать с гражданским населением. Очевидно, с целью конспирации. Ехали мы в больших товарных вагонах. В вагоне, где я ехал, находились также командиры взводов Бичурин и москвич Балыбердин, командир роты ст. лейтенант Приходько Г.Ф., комиссар нашей 4-й роты Копач П.Я. Приходько Г.Ф. был неунывающим человеком. В свободное время он всё напевал песню: «Ехали цыгане с ярмарки домой…» Особенно ему, очевидно, нравился мотив припева: «Ой, загулял, загулял, загулял парень молодой, молодой, в красной рубашоночке, хорошенький такой».

На станциях разрешали примерно по одному человеку от отделения сходить за водой, больше никому. Даже оправляться можно было так, чтобы видел часовой, т.е. на путях.

Так вот, однажды, придя со станции, Приходько Г.Ф. стал говорить бойцу Набоких Дм., который был у командира роты, что-то вроде ординарца: «А знаешь, Набоких, я когда-нибудь переоденусь в форму рядового и намну тебе бока так, чтобы ты больше не порывался драться». Правда, говорил он это без злости, а даже как бы с восхищением. Из его разговора можно было понять, что Набоких в очереди за водой чуть не подрался с другим бойцом, замахивался котелком на него, т.к. он не пускал его без очереди набрать воды.

Балыбердин очевидно ранее рассказывал офицерам (командирам) о своей жене. У Балыбердина появились на спине чирьи. Глядя, как санитар смазывает спину Балыбердину, комиссар роты Копач П.Я. спрашивал его, Балыбердина: « Что бы сказала твоя жена, увидев вот такую твою спину? Вероятно: «какая у тебя мерзкая спина». Балыбердин, лёжа на животе на нарах, женским голосом сказал: «Нет, - «Дима, какая у тебя ужасная спина!» Командиры хохотали.

В пути следования нам стали встречаться разрушенные телефонные линии, освобождённые разрушенные деревни. Наконец, поезд остановился: дальше железнодорожная линия была неисправной. Нас выстроили около линии, затем собрали в другом месте. Выдали нам сухой паёк «НЗ». Оружие было при нас. Я, как первый номер ротного миномёта 52 мм (всего было три номера), нёс помимо своего вещмешка ещё и миномёт на спине. 2-й номер – Архипов – нёс 2 металлических лотка с минами (18 шт) по 900 г каждая, и 3-й номер – тоже 2 лотка. У меня ещё был наган и патроны к нему, у остальных номеров винтовки «СВТ» Паршивое оружие, скажу я вам, особенно зимой. Только и хорошего в них – штык кинжального типа.

Взвалив на плечи вещмешки и оружие, мы на лыжах двинулись через линию фронта в тыл врага. Командир взвода, или даже его помощник, объяснил нам, что задача наша – разгромить штаб 12-го корпуса 16-й немецкой армии, который расположен где-то около г. Демянска, или в Демянске; что идти нам следует скрытно, костров не разводить, двигаться, в основном, ночью, без команды не отходить в сторону, не отставать. Помимо продовольствия, в вещмешке находились гранаты, а также термитные шарики, которые можно использовать для поджога строений. У всех были на поясе финские ножи. В мешках же находились банки со спиртовой пастой для приготовления пищи. Мешок получался увесистый, да ещё миномёт на спине, примерно 22 кг. Предупредили нас и о том, что в лесах возможна встреча с финскими лыжниками, что при отдыхе ночью будем занимать круговую оборону, и что в случае появления кого-либо в секторе обзора следует стрелять без предупреждения.

В одну из ночей, лёжа в круговой обороне, я заметил, как от опушки леса отделился человек и пошёл наискось к нашей линии обороны. С одной стороны от меня лежал в окопе в снегу Сутягин, красноармеец нашего отделения, уроженец и житель г. Сарапула Удм. АССР. Он храпел. Его сектор обзора мне был виден, и я его не будил. Человек приближался. Он был в маскхалате и на лыжах. Я прицелился и ждал, когда он подойдёт ближе ко мне, чтобы выстрелить наверняка. Появился он в метрах в 50-ти от меня. Я колебался: стрелять или не стрелять. Меня смущало то, что он был один, больше никто не появлялся. На снегу он был виден хорошо, хотя луны не было. Я решил окликнуть его и после ответа стрелять. Я крикнул негромко:

- Стой! Кто идёт?

- Свои, - услышал я голос командира взвода. Мурашки прошли у меня по спине от того, что я чуть не убил его.

- Кто это спит? – спросил он.

- Сутягин, - ответил я.

Бичурин (а это был он) подошёл к нему, пнул в бок ногой, прошипел:

- Что ты спишь, сукин сын? А если бы враг? Ну, как? – спросил он меня.

- Всё в порядке, - ответил я.

На рассвете мы поднялись. Маскхалат подтаял снизу и немедленно замёрз, как только мы поднялись, гремел на мне, как листовое железо на крыше оторвавшимся концом. Когда все поднялись, в окопе остался красноармеец. Я подошёл к нему и узнал в нём Катаева Николая Н., уроженца из пос. Косино Зуевского района.

«НЗ» давно кончилось, мы не ели уже дней 5 ничего, были истощены, день и ночь находились на морозе. Двигались, как правило, в две шеренги колонной. Однажды днём, следуя колонною по лесу, мы услышали впереди себя перестрелку. Услышали команду выдвинуться на край опушки леса для уничтожения засады. Когда мы залегли на краю опушки, с противоположной стороны была слышна стрельба из автоматов и пулемётов. Наши отвечали огнём. Я видел, как падали перебегавшие бойцы и больше не вставали. Слышны были голоса молодых десантников: «Товарищ командир, я вижу голову возле пенька». «Стреляй, мать твою… Что же ты смотришь?» - отвечал появившийся командир соседнего взвода Балыбердин. Соседние с нами роты обошли с флангов вражескую засаду, и она была уничтожена.

Когда мы вновь двинулись вперёд, около лыжни валялись трупы вражеских солдат, лодочка из фанеры, и в ней – ручной пулемёт. Кто-то из бойцов рассказывал, что в этом бою был убит комиссар батальона Чечёткин. Пуля снайпера угодила в фонарик, висевший на груди поверх маскхалата. Это были первые, но далеко не последние потери наших товарищей.

Самолёты «У – 2» ночью пролетали над нами, находившимися в лесу, но ничего не сбрасывали нам. Продуктов по-прежнему не было. Вездесущие солдаты говорили, что продукты сбрасывали, но они попали к немцам. Однажды командир отделения сообщил, что командованием бригады принято решение напасть на немецкий гарнизон с целью его уничтожения и захвата продовольствия. Но когда и где будет совершено нападение, не говорилось. Ночью ком. взвода Вас. Бичурин обходил красноармейцев и спрашивал, кто желает пойти в засаду, чтобы отбить продовольствие у врага. С этим предложением он подошёл и ко мне. Это было ещё вечером. Я согласился. Нас, добровольцев, собрали в одно место и приказали ждать команды, а пока – освободить вещмешки, взять их с собою порожними.

Ждать пришлось долго. Донимал мороз. Костры разводить было нельзя, разговаривали шёпотом. Содержимое мешка я отдал второму номеру Архипову, он оставался. Далеко за полночь мы вышли на задание. Пошли человек 40 – 50. Я не знал, кто шёл из командиров. Шли колонною в одного человека друг за другом. В пути следования кто-то в маскхалате, обгоняя товарищей, пытался втиснуться между мною и впереди идущими. Я решил не пустить и сократил расстояние. «Что же вы, мать твою… Командира роты не уважаете?..» Я услышал, и по голосу и вглядевшись, узнал командира роты Приходько Г.Ф. Я сбавил шаг и впустил его на лыжню, но он вскоре опять пошёл на обгон.

Наконец, мы залегли на краю шоссе, ожидая автомашины, чтобы подорвать их и взять продовольствие. Машин не было. Где-то неподалёку небо чертили лучи прожекторов, гудели самолёты. Я понял, что неподалёку был аэродром. Между тем начало светать. Мы ждали часа полтора – два. Затем была подана команда возвращаться в лес на свою базу по старой лыжне. Все бросились назад, побежали, что было силы. Где-то на средине пути у меня неожиданно лопнул ремень крепления у лыж. Я отошёл в сторону. Взывать о помощи было бесполезно, и за какую-то минуту все пробежали вперёд, я остался один в лесу на небольшой поляне. Я понял, что если набежит группа лыжников врага, мне одному не победить их, но у меня было оружие: наган и 2 – 3 гранаты, и я решил в случае встречи с врагами биться до последнего… Отправив естественные надобности и надевая брюки, я проверил карманы нижних диагоналевых брюк. В одном кармане оказался старый распрямлённый гвоздь. До сих пор не знаю, когда и зачем я его положил. Я достал гвоздь, оделся, взял лыжу. Обрыв одного конца крепления был возле самой лыжи. Я прибил его гвоздями к лыже наганом и двинулся по лыжне быстрее, насколько можно было, зорко поглядывая по сторонам. Примерно через полчаса мне стали попадаться наши десантники, в изнеможении лежащие по сторонам от лыжни. Я, хотя и устал, не останавливаясь, углубился в лес и благополучно добрался до своих. Засада наша не удалась.

Продуктов нам всё-таки немного сбросили, а также сбросили и боеприпасов с самолёта. Поскольку обоза у нас не было, старшина роты стоял сбоку от лыжни, по которой двигался батальон колонною в два человека и раздавал каждому по одной мине для ротных наших миномётов. Мне он не предложил взять, видя на спине у меня миномёт. Он приказал взять моему второму номеру Архипову. Тот отказался. Старшина приказывал взять. Архипов свой отказ объяснил тем, что у него этих мин на спине уже 2 лотка (20 шт). Споря со старшиной, он отстал от меня. Догоняя меня, чтобы встать в строй, Архипов ругался:

- Гад старшина, миной в спину мне запустил.

- Как же так? – спросил я.

- Да, так, - отвечал он. – Отказавшись взять мину, я пошёл от него, он и запустил миной мне в спину. – Он щупал то место, куда попала мина, и морщился.

- Ты неправ, - сказал я. – Надо же ему раздавать их кому-то. Другим они совсем не нужны, скажем, пулемётчикам, стрелкам, но ведь берут.

- Вот ты и взял бы, - огрызнулся он.

- Приказал – и взял бы. Одной миной уж не пересилишь себя.

Но Архипов и тут парировал:

- Усталой кобыле и … она тяжела.

Спорить дальше не было смысла, и мы замолчали.

Полученные 2 – 3 сухаря не утолили голода, а больше опять не давали. Кто-то нашёл, видимо осенью застреленных, лошадей в лесу. Из-под снега виднелись одни копыта. Мы в своём отделении увидели уже, как несут мясо красноармейцы. Они и сказали о лошадях. Мы бросились туда, там уже никого не было. От лошадей (их было 2 – 3) остались шкуры, копыта и головы. Мы отрезали финскими ножами куски шкур с мясом, принесли, пожарили их на кострах и съели. Оказалось очень вкусно.

* * *

Мартовское солнце днём уже пригревало, и снег на валенках таял, если приходилось долго стоять, ожидая разведку. Ночью валенки замерзали и делались словно деревянные. Обсушиться было негде. У костра, который нам удавалось иногда разводить, они не просыхали, а только ещё больше намокали от растаявшего снега.

Ночью нас стали беспокоить налёты вражеских групп лыжников, а также авиация, которая неоднократно бомбила наше расположение. Над лесом, над самыми верхушками, часто показывалась «рама». Стрелять по самолётам нам было запрещено, чтобы не выдавать себя. Появились обмороженные и раненые. Двигались мы очень медленно. Наконец, было сообщено, что в ночь мы должны совершить нападение на гарнизон деревни (как позднее мы узнали название) Малое Опуево.

Ночь мы медленно шли и около утра достигли исходных позиций. В пути следования у меня (да и не только у меня) очень мёрзли ноги. Быстрая ходьба разогрела бы их, но бежать было нельзя, не давали постоянные остановки и ожидания разведки. Я чувствовал, что кончики пальцев ног уже не чувствуют, понял, что происходит обморожение ног, но сделать было ничего нельзя.

Исходные позиции, где мы остановились, были на опушке леса, перед лощиной, а за нею метров 600 равнина, за нею деревня. На краю деревни горела какая-то вышка, освещая далеко снежную равнину. Со стороны деревни велась стрельба из пулемётов и автоматов. С нашей стороны отвечали ручные пулемёты. Когда немного рассвело, поднялся наш пом. комвзвода Пастухов Александр и, крикнув: «Ребята, за мной!», побежал через кустарник в лощину. Я с миномётом на спине бросился за ним. Пули свистели, взрывая снег. В пути меня кто-то дёрнул за ватные брюки, но я не обратил внимания. Забежав в лощину, которая не простреливалась, я посмотрел на брюки и увидел в области бедра 2 отверстия, из которых высовывалась вата. Я понял, что они пробиты пулей, но, ощупав ногу, обнаружил, что нога цела. Сразу же за мною в лощину забежали мои 2-й и 3-й номера.

Появившийся комиссар роты Копач П.Я. приказал открыть огонь из миномётов по окраине деревни. Мы быстро, как только могли, вырыли яму в снегу, глубиною с метр. Добравшись до грунта, установили миномёт и открыли огонь, установив предельную дистанцию в 800 м.

У нас осталось всего 2 – 3 мины, когда послышалась команда: «Прекратить огонь!». Архипов тут же одну за другой запустил в ствол эти мины, чтобы не таскать их с собою. Наши мины рвались на окраине деревни. Сразу же после прекращения миномётного огня послышались крики: «Ура!», и под огнём врага десантники поднялись в атаку… Я предложил завьючить миномёт 3-му номеру, а сам, взяв прицел от миномёта в карман, побежал вместе со всеми на врага в деревню с винтовкой наперевес. Когда я вместе с другими бойцами забежал в деревню, на её окраине в свете догорающей вышки стоял старик с широкой седой окладистой бородой, в дублёном полушубке. Он и сообщил, что это была наблюдательная вышка немцев, и что они её сами подожгли прошедшей ночью. Мы двинулись в центр деревни.

Встретились несколько бойцов, несущих в руках батоны, завёрнутые в целлофановую обёртку. На ней стоял штамп «1939 г.». Мы спросили, где они взяли батоны. Они сообщили, что вон в том доме расположен склад с продуктами. Мы ринулись туда. Там уже было много бойцов. У дома шеренгой стояли лыжи и палки. Оставив свои здесь же, мы забежали в склад. Там уже были распечатаны ящики с галетами, печеньем, консервами. Схватив 2 -3 банки консервов, несколько пачек галет и немного печенья я стал выбираться из склада. Склад был забит уже до отказа десантниками. По деревне стали бить из орудий и миномётов. Продираясь из склада, я обронил у порога одну свою меховую рукавицу. Зайти снова было уже нельзя. Насилу добравшись до порога с наружной стороны, я увидел, что за порогом лежат несколько рукавиц. Я дотянулся и взял одну. Оказалось на одну руку. Выбирать было некогда. Я вышел во вторую половину дома и тут же, у бочки с горячей водой, стал есть галеты и печенье, запивая их горячей водой.

Здесь же ели и другие десантники. Несмотря на обстрел и приказы какого-то командира, выстрелившего из пистолета в потолок в складе и требовавшего освободить склад, т.к. по нему начали бить миномёты, никто оттуда не выходил. Десантников в складе было набито, как в бочке сельдей. И то сказать, оголодали люди.

Моих лыж на месте не было. Десантники по одному или 2 – 3 человека на лыжах шли к лесу. Я взял первые попавшиеся лыжи, палки и в рукавицах на одну руку пошёл в лес. Мне очень захотелось пить. На краю деревни, увидев у дома женщину, я, не снимая лыж, попросил её принести мне воды. Она принесла мне большую кружку. Но в это время около нас засвистели пули, впиваясь в стену хлева, и хозяйка, оставив кружку, бросилась в хлев. Я же, напившись и поставив кружку на снег у дороги, пошёл в лес. За мною пули взрывали снег белыми султанчиками.

В лесу встретились с бойцами нашей роты. Развели небольшой костёр, в котелках растаяли снегу, сели снова есть. Проходившие мимо бойцы просили поесть. Мы давали им понемногу галет, печенья. Когда продуктов оставалось уже немного, подошёл боец. Как и все, он был в маскхалате, как и все, грязный, загорелый. Он также просил галет. Я сказал: «Подходи!» Услышав мой голос, десантник воскликнул обрадовано: «Дак, ведь это же Петя Соболев!» Тогда и я узнал Мишу Пономарёва, с которым мы вместе учились в начальной школе, а жили в деревнях на расстоянии 3 – 4 км. Он жил в деревне Лимоново. Я был очень обрадован встречей, накормил галетами Мишу, и мы разошлись по своим подразделениям.

Позднее, в сентябре 1942 г. я встретил его в его же деревне Лимоново. Он был уже дома. И тогда, и позднее - несколько лет спустя – в Зуевке, он часто вспоминал нашу встречу в тылу врага, благодарил за то, что я накормил его тогда галетами.

Судьба распорядилась так, что после окончания войны мы с ним оба работали на Зуевской базе «Заготзерно» и часто вспоминали рейд в тыл врага. Пономарёв М.П. получил тоже обморожение ног, только более сильное, чем я. У него остались только пятки. У меня же были обморожены и ампутированы пальцы ног, и то на правой ноге только ногтевые фаланги. Из госпиталя в 1942 г. меня выписали со снятием с военного учёта. Миша так и остался дома, а я был снова призван в декабре 1942 г. в армию в нестроевые части, и в составе 4-й Гвардейской танковой армии дошёл до Берлина. В составе той же армии был в Вене, Будапеште, Сомбатели, других городах Венгрии, Австрии, Германии.

Итак, после боя в дер. М.Опуево мы, т.е. десантники 4-й роты собрались в лесу. Неподалёку находились другие подразделения. В шалаше из кирпичиков снега мы, человека 4 сидели у бездымного костра, таяли в котелках снег. А Сутягин сушил у костра домашние носки. Последовала команда комиссара роты Копача П.Я. о построении. Мы построились. В роте осталось не более половины бойцов. У меня в расчете не было 3-го номера. Не было и миномёта.

Копач подвёл итоги боя за деревню Малое Опуево. Назвал отличившихся: Набоких М.Д., Кондрашова, первым поднявшегося в атаку в составе роты. Он сообщил также, что в бою погиб командир роты Приходько Г.Ф. и комбат Струков А.Н. и многие другие товарищи. Он предложил выйти из строя Сутягину. В то же время, сказал он, боец Сутягин уснул перед атакой на исходных позициях, и кто-то унёс у него винтовку. (Позднее бойцы говорили, что винтовку Сутягина унёс комиссар Копач). И без всякого перехода объявил: «Именем Родины приказываю: Сутягина расстрелять!» Сутягин, да и все мы были ошеломлены таким решением. Командир 4-го взвода Бичурин В. Вышел из строя, подошёл к Сутягину, снял звёздочку с его шапки, сорвал петлицы с его гимнастёрки. Мы знали, что Сутягин – земляк командира взвода. Оба они были из г. Сарапула Удм. АССР. Срывая армейские знаки, Бичурин приговаривал: «Вот приеду домой и расскажу твоей семье, как ты погиб». Удалось ли ему выполнить своё обещание, я не узнал. Комиссар роты ст. лейтенант Копач П.Я. спросил нас, стоящих в строю: «Кто желает его расстрелять?» Я полагал, что воцарится тягостное молчание, и что не поднимется ни одна рука. Каково же было моё удивление, когда, оглянувшись (я стоял в первом ряду), я увидел, как руки подняли человек 10. Копач сказал: «Пусть расстреляет Кондрашов». Тот вышел из строя незамедлительно и недалеко от Сутягина встал с винтовкой наперевес.

Сутягин только тут словно опомнился, стал негромко просить простить его, что он искупит свою вину в следующих боях, но ему никто ничего не ответил. Ему предложили следовать вперёд. Он повернулся и побрёл, оглядываясь. Кондрашов шёл в 1 – 2-х метрах за ним, и, отойдя метров 10, выстрелил ему в спину. Сутягин упал и больше не пошевелился. Нам предложили разойтись…

Отдохнув примерно сутки в лесу, приведя себя в порядок, подразделения намеревались идти дальше. Перед походом предложили всем разуться и показать ноги. Когда я разулся, оказалось, что пальцы левой ноги моей распухли и покраснели, а с большого пальца правой ноги кожа вместе с ногтем снялась и осталась на портянке. Командир взвода Бичурин, стоявший рядом с врачом, с сожалением сказал: «Никак не думал, Соболев, что ты обморозишь ноги». Он спросил об оружии. Я сказал, что миномёт вместе с 3-им номером остался на поле боя, а у меня только прицел от него, а из другого оружия у меня только наган. Бичурин предложил мне отдать наган. Я отдал. Мне дали ржавую винтовку. Отдал я и гранаты и финский нож. Подразделение ушло, а мы, т.е. раненые, обмороженные остались в лесу с небольшой охраной, наподобие полевого госпиталя, вернее, не госпиталя, а просто лагеря.

К этому времени наши самолёты нашли нас и сбрасывали нам сухари и, видимо, другие продукты. Я «других» этих продуктов не видал. Сбрасывали мешки и ящики с консервами, очевидно, без парашютов, и, пройдя около километра от лагеря, на площадке в снегу можно было обнаружить разбитые ящики, сухари и иногда банки с консервами. Это было подспорьем. Жили по-прежнему в шалашах.

К нам стали прилетать самолёты «У – 2» с продуктами и стали увозить раненых и обмороженных из тыла. Я видел около площадок, куда мы, внесённые в списки, приходили каждый вечер (а вывозили только ночью), как на фанерных лодочках лежали раненые. Я помню, как один из них кричал: «Подберите раненого в живот!». Его долго не подбирали, но потом кто-то увёз к месту посадки, и отправили на самолёте.

Наконец, в один из вечеров, а вернее ночей, когда самолёт сделал посадку, назвали мою фамилию и ещё одного бойца. Я подошёл к самолёту и с винтовкой стал взбираться на крыло. На меня зашипели, чтобы я влезал аккуратно, иначе проломлю крыло. Наконец, я улёгся в фюзеляже самолёта, с другой стороны положили другого. Закрыли боковую дверцу, как-то закрепили. Около головы оказалось небольшое оконце овальной формы. Вскоре я почувствовал, что мы взлетели. Ночь была лунной, и внизу было видно всё хорошо. Видны были оголённые деревья. Видно было, как колонна лыжников при виде нашего самолета бросилась в снег, видно было не только лыжников, но и лыжные палки. При перелёте линии фронта нас обстреляли. Около самолёта пролетали трассирующие пули.

«Довезёт или нет он нас живыми?» - думал я, лёжа в самолёте, но страха не испытывал. Примерно через час полёта мы приземлились на полевом аэродроме. Нас высадили из самолёта, сразу взяли мою винтовку, а нас самих привели в брезентовую палатку, где топилась железная печка, и были санитары. Только я уселся около печки, чтобы погреться, как объявили тревогу. Самолёты врага совершили налёт. Присутствовавшие в палатке бросились, кто на пол, кто под койки, кто-то, пробегая, ступил мне на обмороженную ногу. Я взвыл. Ложиться не стал, остался сидеть. Наступило какое-то безразличие. В ту же ночь меня отвезли в какой-то сарай, около деревни, называлась, кажется, Мелетино. Сарай или барак был тёплый, с нарами в два ряда. Здесь было много раненых и обмороженных. Кормили здесь хлебом, а не сухарями. Давали суп, и даже было, кажется, второе. До обеда хлеб ещё был, а после обеда в ужин уже не было. Его давали утром на весь день один раз.

Суток через двое – трое нас погрузили в товарные вагоны и повезли. Привезли нас через Ярославль в г. Кострому в госпиталь. В Костроме мне под наркозом сделали операцию. Ампутировали отмёрзшие пальцы, которые к тому времени почернели и высохли, были до смешного малы, а на границе отморожения образовались раны. В Костроме госпиталь был переполнен, и меня вначале положили на раскладушку в коридоре. Примерно сутки ко мне никто не подходил и ничего не делал, кроме того, что давали пищу. Но у меня открылся понос и пропал аппетит. Я стал отказываться от еды. Тогда меня положили в палату, стали давать для аппетита по 30 г коньяку. Аппетит восстановился, понос вскоре прекратился. Операцию мне сделали уже дней через 10, когда я немного окреп.

Где-то в апреле 1942 г. меня погрузили в санитарный поезд и отправили на восток. В пути следования я видел на перронах новобранцев. Я спросил у одного из них, какой год рождения призывается. Мне ответили, что 1923 г., т.е. мой год рождения, а я уже ехал в сан. поезде.

Привезли нас в г. Ленинск-Кузнецкий Новосибирской (в то время) области на станцию Кольчугино. Здесь я лечился до 12 августа 1942 г. из госпиталя меня направили домой со снятием с военного учёта.

По приезде в Ленинск-Кузнецкий я был поражён мирной обстановкой. По вечерам и даже ночью – никакой светомаскировки, электрические фонари горели на улицах. Я особенно остро ощутил обстановку в тылу врага, откуда недавно прибыл. Я вспомнил о товарищах, оставшихся там, и беспокойство защемило сердце. Я знал, что они остались в болотах, а наступила уже весна, снега всё больше таяли даже и там, в болотах. А они голодные, в валенках и зимнем обмундировании, потерявшие многих своих товарищей, всё ещё громят вражеские гарнизоны, пытаются пробиться к своим через вражеское кольцо огня, и, возможно, многие из них уже сложили головы в этих гиблых болотах. Первоначальная радость от того, что я вырвался из этих адских условий и остался жив, померкла.

 

 

СОБОЛЕВ ПЕТР ИГНАТЬЕВИЧ

Краткая биография

 

         Родился 12 июля 1923 г. в д. Малый Кунгур Зуевского района. Отец его - Соболев Игнатий Меркурьевич умер рано, мать - Соболева Прасковья Ананьевна осталась с четырьмя детьми (кроме него - сестра Екатерина, братья Иван и Апполинарий). После окончания сельской школы Петру пришлось идти в ФЗУ Кировского комбината «Искож», затем там же и работать до сентября 1941 г., когда по призыву он ушёл на фронт.

 

         Зимой 1942 г. 1-я Маневренная воздушно-десантная бригада, где Петр Игнатьевич проходил воинскую службу, была заброшена в тыл к немцам, в районе «Демянского котла». Долго пришлось находиться на морозе без движения, в результате чего обмороженными оказались обе ноги. Все лето он пролежал в эвакогоспитале, перенес ампутацию пальцев ног. Был отправлен домой в Зуевский район, работал там в колхозе. Оставшуюся службу с осени 1943 г. вплоть до сентября 1946 г. проходил в 4-й гвардейской танковой армии годным к нестроевой.

 

         После окончания войны Петр Игнатьевич некоторое время работал в Зуевском заготзерно, и в сентябре 1954 г. был зачислен в число учащихся Свердловской юридической школы.

 

         В 1956 году молодым специалистом Соболев пришел на должность следователя прокуратуры Туринского района Свердловской области. За проявленную настойчивость и инициативу в расследовании преступления ему была объявлена благодарность от областной прокуратуры. Но обстоятельства заставили Петра Игнатьевича вернуться на родину в Зуевку. Там он проработал помощником прокурора до 1965 г. когда приказом прокурора РСФСР был назначен прокурором Юрьянского района, а в 1974 г. – Белохолуницкого района. За все время работы Петр Игнатьевич неоднократно поощрялся благодарностями, награждался ценными подарками, а в марте 1976 г. за добросовестную работу ему вручили орден «Знак почета».

 

         Начав свое образование с юридической школы, Петр Игнатьевич закончил в 1961 г. Свердловский ВЮЗИ, а в последствии повышал свою квалификацию на различного уровня курсах.

 

         После ухода на пенсию в 1984 г. Соболев 7 лет проработал юрисконсультом в совхозе «Великопольский» Белохолуницкого р-на.

 

С 1993г. Петр Игнатьевич находился на заслуженном отдыхе.

 

         Умер 1 января 2004 г. в возрасте 80 лет.

 

Жена – Соболева (Обухова) Тамара Ивановна, уроженка д. Сарапулы Богородского района. Родилась 12 апреля 1928 г. Умерла 5 июня 1993 г.

 

Дочь – Соболева Раиса Петровна, род. В 1949 г., умерла 5 мая 1950 г. возрасте 7 месяцев.

 

Сын – Соболев Юрий Петрович, родился в г. Зуевке 20 февраля 1951г.

 

Сын – Соболев Леонид Петрович, родился в г. Зуевке 29 октября 1953г., погиб в г. Горьком 12 июля 1982 г.

 

Дочь – Повышева (Соболева) Валентина Петровна, родилась в г. Туринске Свердловской обл. 1 апреля 1961г.

 

 

 

П. И. СОБОЛЕВ

ВОСПОМИНАНИЯ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

У берёз уже появлялись жёлтые листья в зелёной кроне. Было ещё тепло, но чувствовалось приближение осени, когда я солнечным августовским днём прибыл на станцию Зуевка, возвращаясь из госпиталя домой. На станции около рынка я встретил соседа Илью Егоровича Кощеева. Он приезжал с хлебозаготовками, сдал зерно и собирался домой. Он с готовностью согласился и привёз меня домой на лошади. Матери дома не было, она была на работе. Около вечера я встретил брата Ваню. Он возвращался с поля. Вечером с работы пришла моя мать, которой кто-то уже сообщил о моём приезде.

После ужина, вечером к нам в избу собрались женщины – соседки и соседи. При свете коптилки они спрашивали меня: «Ну, а наши-то мужики где, скоро ли они придут, живы ли они?» Я знал, что они это спрашивают с юмором, но разъяснял им серьёзно, что я служил не вместе с ними и ни о ком ничего не слышал. Позднее при встречах женщины жаловались на нехватку рабочих рук в колхозе, на отсутствие мужчин, которых так не хватает в хозяйстве, на отсутствие порядка в колхозе «Красный Кунгур». Они сообщали, что председателем колхоза у них Овсянников Пётр из какого-то дальнего сельсовета, что живёт он один, а семья его там, дома, что он часто ездит домой, увозит туда хлеб. Считали они его не очень серьёзным человеком и говорили, что фактически всем заправляет мой сосед Степан Яковлевич Трегубов, инвалид без рук и без ног, обморозившийся ещё до войны по пьянке. Они просили меня остаться в деревне и помочь им…

…Женщины, встречая в поле председателя, стали требовать от него, чтобы он назначил меня бригадиром. Собрали собрание, вынесли решение поставить меня бригадиром, выдавать мне авансом 24 кг муки ежемесячно. Я объяснил также, что поскольку получил на фронте обморожение ног, а раны ещё совсем не зажили, впереди предстоит холодная осень, я не смогу целый день находиться на холоде, а буду вынужден заходить греться домой. Женщины не возражали и для облегчения ходьбы выделили мне верховую лошадь. Я сказал также, что я не стану делить ставку бригадира со Степаном Яковлевичем, а всю работу бригадира буду выполнять сам.

Так я проработал три месяца. Основные сельскохозяйственные работы были выполнены, оставался несжатым овёс. Женщины в преддверии зимы просили меня дать им возможность заготовить дров. Я давал им такую возможность поочерёдно. А по первому снегу, во вьюгу, в метель, когда на току нельзя было молотить, они вывезли дрова и были очень довольны.

В конце ноября 1942 г. я был вызван на медкомиссию в райвоенкомат. Был снова призван в армию, в запасной полк, а затем в 196-ю отдельную рабочую роту 4-й Гвардейской танковой армии, при складе НКО № 796.

В запасном полку я подружился с Афанасием, фамилию его не помню. Странный он был человек. Полк находился где-то около Москвы. Я немного приболел, и Афанасий приносил мне пищу в казарму. Спали мы тоже рядом. Он рассказывал о себе, что воспитывался в детском доме, что родных у него никого нет, и что жалеть ему свою жизнь нечего, плакать по нему некому. Погиб он по-дурацки тут же в запасном полку. Он ходил на пост к каким-то объектам и находился в караульном помещении. Сам ли он ушёл, или его с каким-то товарищами отпускали, только они зашли куда-то на вечеринку в подвыпившем состоянии. Здесь они поскандалили с военными из других частей. Афоня прибежал в караульное помещение, схватил винтовку. Прибежал снова к дому, где была вечеринка, и с улицы открыл стрельбу по окнам, кого-то ранил. Из дома стали отвечать стрельбой из винтовок и автоматов. Он отполз подальше и продолжал стрельбу, пока не был убит автоматной очередью.

Представители от разных частей приезжали в запасной полк и подбирали себе команды из него. Солдаты называли их «покупателями». Наконец, отобрали и нас несколько человек. Оказалось, нас набрали в рабочую 196-ю отдельную роту, которая в основном обслуживала интендантский склад НКО № 796 4-й Гвардейской танковой армии. Иногда брали солдат из роты и на артиллерийский склад для погрузки или разгрузки снарядов. Все эти склады были объединены в армейскую базу № 4.

Управление армейской базой возглавлял подполковник Хведыныч Павел Иванович. При нём было человек 7 офицеров и 3-е солдат. Офицеры назывались диспетчерами. Каждый такой диспетчер выполнял определённые задания. Ему давали номера транспортов с горючим, продовольствием, боеприпасами. Он должен был узнать их местонахождение на станции, как можно дальше, следить за их движением и сообщать об этом другому диспетчеру, а тот давал сводные данные во 2-й эшелон армии начальнику тыла или зам. командарма по тылу. Таким замом в 4-й танковой длительное время был генерал – майор Хитенков. Командующим армией вначале был генерал – лейтенант Баданин, а затем стал Д. Д. Лелюшенко, генерал–полковник. Управлению армейской базы была подчинена и 196-я отдельная рабочая рота. Я попал туда, когда армия была на переформировании (или формировалась только рабочая рота, точно не знаю).

Располагались мы весной 1943 г. недалеко от Москвы, на ст. Кубинка, а позднее переехали на ст. Одинцово. В Кубинке мы были недолго и, по существу, отдыхали несколько дней. Солдаты в роте были, в основном, калеки: кто без глаза, кто без руки, хромые, но были и выздоравливающие. Их периодически отчисляли на фронт.

Помню, как однажды, в летний день 1943 г., построившись колонною по двое, мы – человек 20 – пошли куда-то на лужайку. В колонне был гармонист, и я услышал впервые песню «Морковка». Гармонист подыгрывал, а запевала начинал: «Захотела я морковки, чум – чура - рира – ра, и на рынок я пошла, ку – ку, да – да! Весь я рынок исходила, - продолжал запевала, - чум – чу – ра – ри – ра – ра, и морковки не нашла, ку – ку, да – да!» И так далее. Первую половину куплета выводил запевала, а остальные припевы пели все дружно.

В Одинцово разгружали продовольствие: муку, крупы, консервы, спирт и т. д. Спирт поступал в огромных бочках, его затем перекачивали в маленькие бачки шлангом, который в начале надо было засасывать, как бензин. Несмотря на грозные окрики зав. складом еврея Емдина, солдаты ухитрялись принести с собой пустую консервную баночку, и с её помощью выпить. С работы приходили «во лузях». Я долго крепился и не пил. Емдин очевидно приметил это и доверял мне работать на складе. Называл он меня «комсомольцем». «А ну-ка, комсомолец, - говорил он, - принеси–ка вон тот ящик сюда». Возможно, он со временем сделал бы меня постоянным работником по складу, а может быть и своим помощником, но я однажды не удержался и выпил из консервной баночки. На склад меня он после этого посылать не стал. Мне казалось странным его поведение. Кричал он только для вида. Заметив, что солдаты из шланга наливают в банку спирт и пьют, он кричал: «Эй, ты! Брось сей же час банку! Брось, говорю, ты что, в штрафную роту захотел, что ли?» При этом он подбегал к бочке. Солдаты, не обращая внимания на его крики, поспешно пили. Он подбегал, говорил: «Ну, давай, допивай быстро и бросай банку».

Вскоре меня перевели часовым в управление армейской базы, а затем оставили там связным. Среди ночи мне приходилось идти на склад с пакетом, а также выполнять другие поручения. Связных нас было двое: я и Вылегжанин Василий, тоже кировский, кажется из Шестаковского района, и был ещё ординарец у подполковника – старый солдат Теплов, родом из Уфы. Позднее мне стали поручать диспетчерскую работу, а ещё позднее стали оставлять одного диспетчером на станции, и я ежедневно отчитывался только по телефону.

Некоторое время я жил на ст. Хоросткув и на ст. Сталува Воля в Польше. В Хоросткуве я жил у поляка недалеко от станции, летом ночевал иногда в сарае, в соломе, считал: так безопаснее, т.к. в одну из ночей в деревне неподалёку от станции были зарезаны 12 человек солдат из войск НКВД, которые там почему-то ночевали. Говорили, что сделали это бандеровцы. В Польше же, неподалёку от гор. Тарнобжег, мне пришлось ещё раз увидеть злодеяния бандеровцев.

В дер. Цыганы, где раньше дислоцировался какой-то штаб, из Восточной Пруссии (наши войска только что вошли туда с боями) приехали на легковой автомашине подполковник и лейтенант, а с ними шофёр и ординарец. Они привезли несколько трофейных тряпок и остановились ночевать в дер. Цыганы у поляка, у которого жили раньше, когда часть стояла на отдыхе и формировании. Они ехали всю ночь, не спали. Приехав, выпили имевшегося у них пива, поели и легли спать. Странное готовилось им пробуждение…

Шофёр, который спал на печи, услышал, как его кто-то дёргает за ноги и предлагает вставать. Поднявшись, увидел, что внизу около него стоит автоматчик в гражданской одежде, направив на него автомат. Оглядевшись, увидел, что хозяев в избе нет, подполковник, убитый, лежит у порога, а лейтенант, раненный в обе руки, сидит у стола под конвоем двух автоматчиков. Ординарца нигде не было. Автоматчик предложил шофёру следовать к машине, которая стояла в ограде. Туда же привели лейтенанта. Шофёра посадили за руль и предложили ехать, а куда – они скажут. На заднее сиденье сели лейтенант и два автоматчика. Все автоматчики были в гражданской одежде.

По указанию автоматчиков шофёр привёл машину в лес, где расположен был какой-то лагерь. Один из автоматчиков отрапортовал подошедшему гражданскому человеку в пальто, что его задание выполнено. Тот приказал захваченных привести позднее к нему на допрос. Он ушёл, ушли и автоматчики, за исключением одного, оставшегося у машины.

Шофёр взглядом и жестами показал лейтенанту, что надо бежать. Тот тоже взглядом указал на ранения и дал понять, что он бежать не может. Шофёр попросил у часового спичек, а когда тот стал их давать, приоткрыв дверцу машины, шофёр схватил и рванул его за руку так, что тот упал. Шофёр попытался отобрать автомат, но часовой упал на автомат и закричал. Тогда, бросив часового и его автомат, шофёр бросился в чащу леса. По нему открыли стрельбу, но пули миновали его…

Часов в 11 дня солнечным весенним днём я шёл от расположения рабочей роты в управление базы по польской деревне. Неожиданно на дороге появился человек без головного убора, в военной телогрейке и брюках, в сапогах, со всклокоченными волосами и быстрым шагом направился ко мне. Я подготовил пистолет… Подойдя ко мне, он спросил, есть ли в посёлке комендант или воинская часть.

- А в чем дело? – спросил я.

- А вот сегодня утром в дер. Цыганы бандеровцы, или кто они, убили подполковника и его ординарца, а лейтенанта раненого и меня на машине затащили в лес, но мне удалось убежать от них.

И он мне рассказал так, как описано выше с его слов.

Я привёл шофёра к командиру рабочей роты ст. лейтенанту Криницыну (до него был ст. лейтенант Аксельрод). Тот повторил свой рассказ при нём. В моём распоряжении были две грузовые автомашины ЗИС – 5 для вывозки имущества со складов на железнодорожную станцию, т.к. основные части уже ушли вперёд, и нужно было двигаться и нам. Я предложил ст. лейтенанту посадить солдат рабочей роты на автомашины, окружить дер. Цыганы и, если удастся, разгромить банду, а если нет – хотя бы забрать трупы. Криницын со мною не согласился. Он сказал, что нельзя оставлять склады без достаточной охраны, и что пока мы их разыскиваем, бандиты могут разгромить склады. Он взял половину имевшихся людей, а также договорился с польскими командирами, они дали человек 15 – 20 польских солдат с ручным пулемётом. Мы тоже взяли оружие, винтовки, гранаты. Окружили деревню. Разумеется, никаких бандитов не нашли. Нашли человека, который возил трупы подполковника и его ординарца. Мы взяли его, поехали в лес. Нашли место захоронения в чаще леса под хворостом. Раскопали могилу, она была неглубокой, вытащили трупы, положили их в машины. Вдали, в глухом лесу по просеке виднелось небольшое строение. Вначале мы хотели доехать до этого строения и узнать, что это такое, но, посоветовавшись, решили в этот день туда не ездить, т.к. начало смеркаться, мог завязаться ночной бой, а мы не знали сил бандитов и вообще ничего не знали о них, кроме того, что сообщил шофёр.

Мы задержали и взяли с собою поляка, который возил трупы в лес, якобы по принуждению каких-то штатских лиц. Задержали ещё одного молодого здорового детину – поляка, шедшего по деревне Цыганы с пиджаком через плечо. На наш вопрос, откуда он идёт, ответил, что он «орал», т.е. пахал и идёт на обед. На пахаря он был похож мало, и мы его задержали. Трупы и задержанных мы под конвоем на автомашинах отправили в ближайший город Тарнобжег (15 – 20 км), где находились два капитана, представители от нашего командования. Лейтенанту якобы тоже удалось бежать от бандитов в другую польскую деревню, но бандиты нашли его там в одном из сараев и убили. Мы вскоре уехали вперёд на Запад, и чем кончилось расследование убийства, не узнали.

«Вперёд на Запад!» - такой лозунг, плакат можно было видеть в каждой газете, на каждом перекрёстке. Но путь на Запад лежал не по ровным дорогам, а по полям и лесам, с упорными боями, и сыны России обильно поливали их кровью и своей и вражеской.

Некоторое время мне пришлось работать на станции Финстервальде (Finsterwalde). Это было уже на территории Германии, в конце войны. Эшелоны с военной техникой шли и шли. Работы было очень много. Поселился я в деревне Бойтерзитц (Beutersitz). Несколько позднее здесь же расположился штаб армейской базы 4-й Гвардейской танковой армии, которой командовал генерал-полковник Лелюшенко Д. Д. Членом военного совета армии был Гуляев В. Г. – генерал-майор. Его брат в звании сержанта был работником продовольственного склада НКО № 796. Мой непосредственный начальник – начальник армейской базы № 4 – был подполковник Хведыныч Павел Иванович.

Рано утром вставал я (часов в 6, а то и раньше) и на велосипеде, или позднее на веломотоцикле мчался на станцию, чтобы получить сведения о прибывающих транспортах. В первый же день я застал такую картину. Уборщица – немка, пожилая, на площадке перед зданием станции мыла покрытый бархатом диван с белой и розовой расцветкой. Приглядевшись внимательнее, я понял, что диван обильно пропитан кровью. Уборщица поливала на него воду и скребла ножом (или скребком), смывая кровь. Я подошёл и спросил уборщицу, почему диван весь в крови. Она сбивчиво объяснила, что перед приходом русских начальник станции, член нацистской партии, опасаясь мести, посадил на диван свою семью: жену и двух дочерей, застрелил их всех из пистолета, а затем здесь же застрелился и сам. Теперь она смывает их кровь с дивана. Качнув головой, я отошёл от рассказчицы. Сказать ей Danke за рассказ не повернулся язык.

ПОБЕДА!

Вот здесь, на ст. Финстервальде, а, вернее, в деревне Beutersitz, мы и встретили известие об окончании войны в ночь с 8 на 9 мая 1945 г. Сначала мы даже не знали, по какому поводу открылась стрельба из всех видов оружия кроме пушек! Вначале полагали, что вышла откуда-то немецкая воинская часть, не сдавшаяся в плен и оставшаяся в тылу наших войск (такое бывало) и завязала перестрелку. Однако скоро выяснилось, что это от чрезмерной радости от известия об окончании войны все солдаты и офицеры из оружия, у кого какое оказалось, салютуют в честь Победы! Радость была безграничной! Чтобы понять это, надо было четыре года идти дорогами войны, теряя родных, дорогих людей, боевых товарищей, самим получая ранения и увечья.

Победа! Это на 70% была уверенность в том, что уже теперь останется жить тот, кто остался жив. Подчёркиваю: на 70! Потому что потери, хотя и менее многочисленные, но от этого ещё более тяжкие, были. Вдвойне обидно за тех, кто, отметив Победу по-русски выпивкой изрядной доли метилового спирта, отравился. Из нашего штаба погибли, таким образом, ст. лейтенант Пузанов и майор Логинов В. Пил этот спирт и я. Правда, выпил его я немного. До этого ещё утром шофёр подполковника Хведынича П. И. – Башмаков предложил мне выпить имевшегося у него «медицинского» спирта. Я не отказался, выпил примерно 100 г около обеда ст. лейтенант Пузанов предложил мне и мл. сержанту Вылегжанину В. Принести ему от автомашины канистру со спиртом. Мы принесли (хотя принести можно было и одному). За это в честь Победы он налил нам по стакану (250 г) спирта. Присутствовавший здесь же ст. лейтенант Жугастр (такова фамилия) сказал мне: «Соболев, ты не пей весь спирт из стакана, отлей. Видишь, какая жара на улице, а характер у тебя хреновый». Говорить так о моём характере у него были основания, но об этом позже. Я согласился с ним и, отлив примерно половину стакана, дополнил его водой и выпил. Больше я ничего в тот день не пил. Вечером того же дня я услышал немецкую песню в несколько голосов. Выглянув на улицу, увидел, что из дома, где жил Пузанов, идут хозяева моего дома и кто-то ещё с песнями.

На следующий день старуха сообщила мне, что её супруг умер. Заболел и не вставал с постели ст. л-т Пузанов. Несмотря на принятые меры доставленным для этого немецким врачом, Пузанов умер вечером того же дня. Ещё через 2 дня умер майор Логинов в госпитале. Опасался за свою жизнь и я, т.к. ещё более суток я ходил, как шальной. Но болеть мне было некогда. Около базы ГСМ загорел торф и надо было организовать окапывание территории. Командиров на своих местах не было, или были в нетрезвом виде. Я носился на веломотоцикле, как челнок, «с ветерком». Вероятно, этот «ветерок» помог мне справиться с отравлением. Оказалось, мы пили метиловый спирт.

Когда я приехал в рабочую роту (это на другой день после сообщения о Победе), там, в честь Победы накануне тоже пили метиловый спирт. На лужайке лежало человек 8 отравившихся спиртом пожилых солдат. У некоторых из них изо рта, пузырясь, шла кровавая пена. Солдаты были похоронены, пожар остановлен, и служба стала входить в нормальную колею.

Вскоре мы передислоцировались в город Эберсвальде, но и здесь были недолго, а, примерно в августе 1945 г., погрузились в вагоны и направились в Венгрию. Обосновались сначала в городе Сомбатель, а затем в г. Секешфехервар. Эшелон наш стоял подолгу на железнодорожных станциях. Мне, как военному диспетчеру 4-й гвардейской танковой армии (у меня было об этом удостоверение), было поручено как можно быстрее «проталкивать» свой эшелон к месту назначения. Но «проталкивать» было непросто. Станции были забиты эшелонами, в т.ч. с танками и другим вооружением. Появились первые эшелоны с демобилизованными пожилыми солдатами.

В нашем эшелоне было три двухосных вагона. В одном из них ехали я и старшина Червяков Яков. В другом вагоне человек 15 солдат, ещё необмундированных, освобождённых из плена, а третий вагон следовал почему-то порожним. В нашем же вагоне было имущество армейской базы, в том числе мой трофейный велосипед и трофейный веломотоцикл, а у старшины была гармошка – ¼ аккордеона, на которой я иногда пиликал на досуге.

На одной из станций, когда мы следовали по Чехословакии, к нам, к вагону подошла женщина – чешка и на ломаном русском языке стала объяснять, что неподалёку от нас в пассажирском поезде пьяный русский солдат пытается изнасиловать чехословацкую девушку. Мы были возмущены поведением мерзавца, и, по предложению старшины, я, взяв двоих солдат с оружием, пришёл в поезд. Освещения не было. В купе вагона пригородного поезда, в углу лежали высокой грудой какие-то вещи. На вершине груды, сжавшись и прижимаясь к стене, сидела молодая девушка. При свете фонаря мы увидели пьяного солдата, комбинезон и брюки его были спущены к ступням ног. Оголённый, не обращая внимания на свет, он лез к девушке в горизонтальном положении, пытаясь взобраться на груду вещей, и даже пытался ударить по фонарю. Один из солдат взял пьяного, надел на плечо ему комбинезон, закрыв, таким образом, оголённые непотребные места, затем поставил его на ноги, стукнул им о стойки с той и другой стороны, так как тот пытался сопротивляться, и мы его вывели из вагона под одобрительный гул пассажиров – чехословаков. Посадили его в пустой вагон, закрыли вагон снаружи с намерением сдать его на следующий день в комендатуру. За ночь проехали километров 200. рано утром он упросил солдат доставить его к старшине. Они доставили. Здесь он стал умолять старшину, чтобы тот не сдавал его в комендатуру, поклялся больше так не делать. И старшина Я. Червяков его отпустил.

Чехословаки встречали русских солдат как родных братьев. Даже в проходивших эшелонах приветствовали нас поднятием руки и криком «Наздар!» Эшелон следовал дальше.

Прибыли в Будапешт. Здесь нас нашёл представитель армейской базы, один из офицеров, и сообщил мне, что армейская база и рабочая рота расформированы, и что мне следует прибыть в распоряжение начальника склада НКО № 796. Я покинул эшелон, нашёл склад в Сомбатели и отрапортовал начальнику склада о прибытии. Меня назначили экспедитором по доставке продовольствия. С колоннами автомашин я ездил в Австрию и даже в Германию, доставляя различные грузы, а в перерывах между командировками работал на складах кладовщиком. Иногда, если предстояла новая командировка, отдыхал несколько дней. Так я дослужился до демобилизации. Осенью 1946 г., а вернее, где-то уже в ноябре я приехал домой. На станции Зуевка встретил зятя Степана Ивановича, и он на лошадке на санях довёз меня до дома в дер. Малый Кунгур. Подходящую работу найти было непросто, и я месяца через 2–3 оформился на работу в «Заготзерно» в г. Зуевка помощником зав. складом.

123