Воспоминания Храмцова Виктора Аркадьевича

бригадный разведчик

В начале января 1942 г. меня, замполитрука разведывательного взвода 42 стрелкового полка 180 стрелковой дивизии, неожиданно вызвали в штаб дивизии, приказав сняться со всех видов довольствия. На КП дивизии меня проводили в землянку комдива полковника Мисана И.И. Он спросил, кк я отнесусь к предложению направить меня с радистом на самолете в тыл противника. Я ответил, что если это необходимо, то я готов, и все, что потребуется, будет выполнено.

После этого разговора у комдива я оказался в развед.отделе IIАрмии, а затем в развед.отделе штаба Северо-Западного фронта у заместителя начальника отдела полковника Кашникова.

Полковник Кашников со своими сотрудниками располагался в г. Валдае на ул.Ленина в доме № 11. Я и еще несколько человек-начинающих разведчиков – жили в домиках напротив – на противоположной стороне улицы.

Месяца полтора нас обучали различным элементарным приемам ведения разведки в тылу противника. В частности, полковник время от времени намечал на карте маршруты, по которым я и мой коллега по IIАрмии лейтенант Попов Алексей ходили на лыжах, и потом делали ему подробные доклады о том, что встречалось на пути.

В первых числах марта 1942 года полковник Кашников пригласил меня и Попова к себе. У него на столе лежала карта района расположения окруженной 16 немецкой армии. Полковник приказал знакомиться с обстановкой по карте и запоминать расположение фронта.

- Может пригодиться, - сказал он, вручая мне и Попову такие же карты, но без нанесенной на них обстановки, а сам сел за пишущую машинку и стал что-то печатать на ней. Для меня это показалось необычным – печатающий на машинке полковник. Кашников напечатал каждому из нас по приказу, дал прочитать их и расписаться.

В приказе предписывалось вести разведку состояния дорог, движения по ним, наличие укреплений и их характер и т.д. и т.п. После этого полковник посмотрел, как нам снарядили вещмешки; не обнаружив у меня фонарика, он отдал мне свой. В это время появились радисты. Со мной должен был работать Саша Щегольков, а с Поповым – Николай, фамилию которого уже не помню.

Нас затем на автомашине доставили на аэродром в Выползово в распоряжение командира 1-й Маневренной воздушно-десантной бригады.

В Выползове наша группа явилась к начальнику штаба бригады майору Шишкину. После короткой беседы с нами, он вызвал начальника разведки бригады ст.л-та Тоценко Ф.И. и командира комендантского взвода лей-та Зверева (кажется так), познакомил нас с ними и приказал коменданту устроить нам жилье. Всю группу разведчиков поселили в комнате, где до этого жили разведчики с Калининского фронта.

Накануне нашего приезда их отозвали из бригады.

На следующий день (или через день) бригаду погрузили на автомашины и стали перебрасывать поближе к фронту. Помню, что мы проезжали через станцию Пола, которую в январе 1942 г. освободила моя родная 180 с.д., потом шли походным порядком по заснеженным дорогам, проходили мимо неубранных немецких трупов, через сгоревшие деревни. Навстречу нам двигался другой поток войск. В общем на дорогах было сравнительно оживленно. В пути на одном из привалов в домике, переполненном солдатами чужих частей, у радиста Николая стащили вещмешок с питанием для рации – видимо, думали, что там лежат продукты.

Во время нашего марша по прифронтовым дорогам на отдельные колонны бригады несколько раз налетали одиночные вражеские самолеты и обстреливали их из пулеметов.

Недалеко от переднего края бригада сосредоточилась в редком лесу рядом с какими-то артиллерийскими позициями. Вражеские самолеты, бомбившие эти позиции, обнаружили нас и после этого весь день не давали покоя: бомбили, пикировали на нас, стреляя из пулеметов или просто включая при пикировании сирены, чтобы действовать на нервы мерзостным воем. Мы лежали в снегу, а погода стояла довольно холодная, и было очень неприятно чувствовать себя беспомощным и беззащитным. Нам ничего не оставалось делать, как только с бессильной яростью и злобой наблюдать, как отделяются от вражеских самолетов бомбы и летят к земле. Так целый день мы и сопровождали глазами падающие бомбы, все время ожидав ту, которая прилетит на наши головы. В этот день бригада еще до начала боевой операции понесла первые потери.

Ночью бригада передислоцировалась с этого злосчастного места в достаточно хороший лес и спокойно провела дневку. Отсюда мы Сашей Щегольковым послали радиограмму о том, что готовимся к переходу линии фронта.

К вечеру Тоценко передал мне приказ быть готовым вместе с радистом к этому переходу в составе передового отряда разведчиков.

За короткое время пребывания в бригаде я успел познакомиться лишь с командиром и начальником штаба бригады, с начальником оперативного отдела и разведки и не знал, кто возглавляет передовой отряд. Только по дороге в тыл узнал, что идет усиленный взвод разведроты и «какие-то чины из штаба бригады».

Взвод, как мне помнится возглавлял младший лейтенант Журавлев.

Разведчики были в новеньких белоснежных масхалатах, и все выглядели совершенно одинаковыми. Но по энергичному и властному поведению одной из белых фигур было ясно, кто здесь главный. Главным был не командир взвода.

На участке фронта, где находилась бригада, не было сплошной линии обороны, и отряд спокойно проник в тыл противника. Это было, кажется, в ночь на 8 марта 1942 года.

Мы дошли до первой большой санной дороги в тылу у немцев, остановились у нее, и старший отряда оставил здесь засаду во главе с командиром взвода, а остальным приказал двигаться дальше.

Мы шли по просеке плотной цепочкой. Примерно через час с небольшим нас догнал взволнованный боец, посланный командиром взвода с донесением о том, что по санной дороге прошел небольшой отряд противника. Немцы, обнаружив нашу лыжню, долго стояли около нее, а затем пошли быстро дальше по дороге. Присланный солдат спрашивал, что делать. Его вернули обратно и передали приказ оставаться на месте. Волнение и тревога солдата передались остальным, и в этом ничего не было странного: бригада впервые попала на фронт – началось ее боевое крещение.

Наша группа продолжала движение дальше по просеке. Через некоторое время руководитель отряда дал команду остановиться и объявил, что на этом месте мы будем ожидать подхода бригады. Все засуетились и стали располагаться прямо на просеке. Я подошел к старшему и сказал ему, что останавливаться и ждать на просеке нельзя – это неправильное решение.

- Какое же правильно? – насмешливо спросил он меня. Откровенно иронический тон этой фразы не смутил меня и я нагловато, но твердо ответил, что правильно – это свернуть с просеки, оставив здесь засаду из 2-3 человек, затем параллельно своей лыжне вернуться по лесу назад метров на 300, остановиться и выставить у просеки вторую засаду. Далее я пояснил, зачем все это нужно.

Руководитель отряда терпеливо выслушал меня и согласился, сказал, что это пожалуй разумно. Он тут же отдал соответствующие приказания. Вскоре мы остановились в густом лесочке недалеко от просеки. Здесь мне еще раз пришлось, наверно, не совсем тактично напомнить о том, что следует выставить боевое охранение. Видимо, из-за большого нервного напряжения и из-за отсутствия боевого опыта забыли и об этом. Мое замечание осталось без ответа (его как бы не заметили), но охранение все же было выставлено.

Через некоторое время меня позвали к командиру отряда. Он и еще несколько человек сидели, склонившись над картой, которую освещали фонариками. Капюшены их масхалатов были опущены, и я впервые заметил знаки различия руководителя нашего отряда – у него в петлицах тускло поблескивали «шпалы». Это был комиссар бригады. От неожиданности я даже опешил и слегка растерялся: никак не предполагал, что передовым разведывательным отрядом командует сам комиссар бригады Мачихин.

Он повернулся ко мне и приказал, чтобы я дал команду своему радисту связаться с бригадой. Этот приказ сразу же был выполнен.

После разговора комиссара со штабом бригады наш отряд не стал ожидать ее, а снялся с места и возвратился обратно.

На следующую ночь бригада в полном составе благополучно перешла линию фронта по маршруту, разведанному накануне отрядом Мачихина.

Так начался боевой поход 1-й Маневренной воздушно-десантной бригады по тылам 16 немецкой армии, окруженной нашими войсками в районе гор.Демянска на Северо-Западном фронте.

В этот день мы передали свою первую радиограмму из вражеского тыла, доложив о благополучном переходе линии фронта. Саше Щеголькову удалось сделать это раньше бригадных радистов, которые почему-то долго не могли связаться со штабом фронта.

Одним из первых боев, проведенных бригадой в тылу противника, был бой за аэродром. Хорошо помню, как действовала группа бойцов из развед.роты. Эта группа была в засаде на дороге, разбила автомашину, идущую с аэродрома, перебила немецких офицеров, которые прилетели из отпусков, и взяла первые трофеи, в том числе несколько бутылок вина. Этот эпизод, возможно потому и остался в памяти, что после боя разведчики угощали меня этим трофейным вином.

Запомнился мне серьезный бой за деревню Малое Опуево. За этим боем я наблюдал с бригадного НП вместе со штабниками. Деревня была освещена мерцающим красным светом от горящих домов, которые подожгли десантники термитом. Но с наблюдательного пункта почти не было видно, как протекал бой.

В этом бою отличился сержант Фомичев. Он оперативно и умело руководил своими ребятами и смело действовал в бою сам. Кто-то назвал его комендантом Малого Опуево. Так его и звали потом, даже на Кавказе. За бой у деревни М.Опуево Фомичев был награжден орденом «Красное Знамя».

Фомичева я знал, но познакомился с ним позднее, в эшелоне, когда бригаду перебрасывали на Кавказ.

Почти всякий раз при переходе дорог десантники разрушали и портили попадавшиеся мостики, делали завалы на проселочных дорогах, нарушали связь и т.д.

По характеру своей работы в тылу противника я был тесно связан с начальником развед. отдела штаба бригады старшим лейтенантом Ф.И. Тоценко. Наша группа практически все время находилась при нем или иногда при развед.роте, которая в то время называлась «отдельной разведывательно-самокатной ротой». Я хорошо помню командира роты капитана Малеева Павла, комиссара роты старшего политрука Шаронова Ивана, командиров взводов младш. Лейтенантов Бабикова Ефима и Журавлева Виктора.

Малеев вышел из немецкого тыла раненным. Нас с ним одновременно положили в бригадную медсанчасть, и мы с нею ехали в эшелоне при возвращении бригады из г. Осташков на основную базу в Подмосковье.

Бабиков в звании капитана командовал на Кавказе отдельной разведротой 5 Гвардейской стрелковой бригады, и во время боев за хутор Шенжий (под Краснодаром) я был недолго его заместителем по политчасти. На Кавказе его и меня ранило в один день (16 июля 1943 года); рядышком нас везли в санитарном поезде до Кисловодска, и там мы лежали в одной двухместной палате офицерского госпиталя, который размещался в корпусе, где до войны был санаторий Советской Армии.

Журавлев к лету 1943 г. был уже командиром батальона автоматчиков.

Из разведчиков 1 МВДБр в памяти сохранились фамилиит пом. Командира взвода Клепикова, Ивана и Якова Кочуровых, Ивана Кочкина.

Несколько раз в тылу мне приходилось работать вместе с начальником штаба бригады майором Шишкиным. Помню, как мы с ним ходили в разведку в районе деревни Жарково или Жарки (точное название уже стерлось из памяти). Шишкин взял с собой отделение комендантского взвода. Мы вышли на опушку леса у деревни, забрались с майором на дерево и часа полтора-два вели наблюдение. Внимательно осматривая все подступы к деревне, мы обнаружили несколько огневых точек, землянок и нанесли их на свои карты. В это время немцы выгнали местных жителей на расчистку дороги от снега. Немецкие солдаты ходили вдоль дороги от одной группы жителей к другой, видимо заставляя их лучше работать.

Во время операции в немецком тылу я несколько раз встречался с начальником связи бригады капитаном Громовым. Этого требовали нужды наших радистов. Довелось мне быть и невольным свидетелем его гибели – об этом расскажу далее. Хорошо помню бригадных радистов Мустафаева и Александра Ярославцева. Позднее Ярославцев был фотографом и киномехаником в политотделе 5 Гвардейской стрелковой бригады, а в 1943 году, когда 5 ГСБ была преобразована в 110 Гвардейскую стрелковую дивизию, ему за участие в форсировании Днепра было присвоено звание Героя Советского Союза.

Через несколько дней после начала нашей операции в тылу 16 немецкой армии во время боя при переходе бригадой сильно охраняемой немцами дороги лейтенант Попов (мой товарищ по разведке) потеря своего радиста Николая. Он, вероятно, погиб. Но радист нес в своем вещевом мешке рацию (у нас был, один «Север» на две группы) или последний (второй) комплект питания для нее. Я уже не помню что именно пропало с Николаем-рация или последнее питание к ней, - но из-за этого нам стало невозможно самостоятельно выходить в эфир. Теперь приходилось просить помощи у радистов бригады.

Вскоре лейтенант Попов обморозил ноги, перестал ходить в разведку и практически эта пара разведчиков полностью вышла из строя.

В это время к нам в бригаду прилетели офицеры из штаба фронта: подполковник Латышев(Латыпов) из оперативного отдела и майор Решетняк из разведывательного. С момента появления в бригаде майора Решетняка я стал работать под его началом. Все собранные материалы о противнике я передавал в развед.отдел фронта не сам, а через майора. Я не знаю посылал ли он их дальше или нет.

Помню один раз я в течение светового дня вел наблюдения за движением на демянской дороге, а также за перелетом вражеских транспортных самолетов. Этот выход в разведку на демянскую дорогу очень памятен для меня, и о нем я расскажу подробнее.

Накануне перед рассветом бригада с боем перешла эту же демянскую дорогу. Когда совсем рассветало, мы остановились в хорошем лесу на дневной отдых. Но мне отдохнуть не пришлось. Майор Решетняк объявил, что отсюда бригада уйдет только поздно вечером на другой день. Мне он приказал к утру следующего дня скрытно подойти к демянской дороге и, хорошо замаскировавшись недалеко от нее, весь день вести наблюдения за движением по дороге и по воздуху, тщательно все фиксируя на бумаге. Майор предложил вернуться мне к 20 часам следующего дня – к моменту, когда бригада начнет сниматься с места.

Я сразу же стал готовиться к выполнению задания: выбрал по карте место для наблюдения, маршрут движения и отметил на всем пути наиболее приметные ориентиры. После этого вычистил автомат и наган, просушил обувь. В общем проконетелился весь день и не успел отдохнуть. Я провел без сна и первую половину следующей ночи, так как опасался, что не проснусь во время.

Из бригадного лагеря я вышел часа в два ночи; шел медленно по компасу, пользуясь заранее рассчитанными азимутами и выбранными ориентирами, и на рассвете добрался до дороги. Когда я подходил к ней, то уперся в изгородь из жердей. Такую ограду у нас в Сибири называют «поскотиной» - это ограждение перед дорогой, препятствующее выходу скотины на проезжую часть. Я с трудом, не снимая лыж, перебрался через забор и подумал, что на обратном пути в этом месте немцам будет очень просто взять меня живьем, или подстрелить из засады. Далее я стал на всякий случай «петлять», чтобы запутать возможных преследователей, идущих по моему следу, и только потом приблизился к дороге. По ней изредка проезжали немецкие машины со слаб затемненными фарами.

В кустиках недалеко от дороги я выбрал удобное для наблюдения место, выкопал в снегу окопчик, замаскировал его и стал следить за дорогой. Недалеко от меня находился какой-то немецкий пост или контрольно-пропускной пункт. Мне его не было видно, но хорошо было слышно, как один из немцев, несущих службу, периодически пел песни и кто-то там время от времени стрелял из автомата, видимо, подбадривая себя. Иногда у поста останавливались машины и велись громкие разговоры с теми, кто ехал на них.

Большую часть дня я спокойно делал пометки в блокноте, посматривая на дорогу, на небо и по сторонам. Яркое солнце припекало, мне было жарко, а снег за день заметно подтаял-была сильная оттепель. Примерно часов в 16 недалеко от меня кто-то громко произнес «Элькано» или что-то в этом роде. От неожиданности я вздрогнул и мгновенно повернулся в сторону, откуда раздался голос. Сквозь редкие кустики я разглядел группу лыжников, которые стояли метрах в 150 и рассматривали мою лыжню. Они были в масхалатах. Видимо, это стояли разведчики (немцы или финны), которые возвращались с задания, обнаружили мой след.

Во рту у меня как-то сразу пересохло, а руки вспотели. Я направил автомат в сторону немцев (или финнов), положил рядом наган и «лимонку» и приготовился принять, как я тогда подумал, последний бой. К счастью немцы на мою лыжню не свернули. Они постояли некоторое время, что-то обсуждая, и пошли дальше к дороге. У меня отлегло от сердца. Видимо, сыграли свою роль мои «петли» на снегу, которые я делал при подходе к дороге-они уже, наверное, до этого вводили в заблуждение разведчиков противника.

Немецкие лыжники вышли на дорогу (их было 12 человек), сняли лыжи, построились и пошли по ней в сторону, противоположную той, где находился немецкий пост. Это тоже было мое счастье, так как вражеские разведчики не сообщили немецким постовым о том, что они обнаружили мои следы.

Настроение у меня было испорчено, и остаток дня я провел в неприятном напряжении. Когда наступили сумерки, я пошел обратно. Опасаясь засады на лыжне у места ее пересечения с оградой, я начал свой путь параллельно старой лыжне, следуя целиной по азимуту.

Влажный снег сначала проваливался и прилипал к лыжам, а затем стал намерзать на них. Уже при подходе к изгороди я выбился из сил и решил свернуть на свою старую лыжню. К ней я пошел вдоль забора, считая, что немецкая засада мало вероятна. Но это была ошибка. Немцы, как я и предполагал сначала, оставили засаду у пересечения лыжни с забором.

Почему-то засада действовала очень неумело. Вместо того, чтобы подпустить меня вплотную к себе и расстрелять в упор или захватить, немцы открыли огонь, когда я был еще метрах в 100-150 от них. Я, конечно, сразу стал поспешно уходить прочь, а они даже не сделали попытки погнаться за мной. Видимо, немцев пугал враждебный для них ночной лес, и поэтому они неуверенно и трусливо выполняли свою боевую задачу.

Я шел без лыжни к месту расположения бригады, выдерживая направление по компасу. Идти было тяжело, но сознание опасности придавало силы. В это время начал моросить слабый снежок. Я, мокрый от пота, продолжал двигаться еще около двух часов, пока не наткнулся на лыжню, направление которой почти совпало с моим. Я пошел по ней. Идти стало значительно легче, и я как-то перестал следить за тем, куда ведет лыжня. Это было грубым упущением, и я осознал его лишь тогда, когда незнакомая лыжня вывела меня к какой-то деревушке и оттуда неожиданно взлетела ракета, которая ярко осветила окрестности. Ракета бесспорно была немецкой, и меня стало ясно, что я заблудился. Надо было быстрее возвращаться обратно до того места, откуда я пошел по этой злосчастной лыжне.

Я быстро покатил обратно. Вскоре с большим беспокойством обнаружил, что при движении по чужой лыжне я не замечал, как эта лыжня в нескольких местах сливалась с другими. И теперь, подъехав к такой развилке, мне надо было определить направление, по которому следовало ехать дальше. Сделать такой выбор в темноте было невозможно. Но меня выручил свежий снежок: я руками ощупывал лыжню, и ехал по той, на которой тонкий слой выпавшего снега был примят моими лыжами накануне.

Так я добрался до места, откуда свернул на незнакомую лыжню и здесь присел отдохнуть. Спать не хотелось, голова была свежей, но уже начинала сказываться усталость.

На рассвете я вышел к месту расположения бригады, но там никого не было. Надо было разыскать шалаш, из которого я пошел на задание. В нем могли оставить для меня записку или как-то по другому дать знать, куда ушла бригада. Но найти шалаш было не простым делом. Пребывание большой массы людей на небольшом пространстве зимнего леса сильно его изменило: снег был истоптан вдоль и поперек, везде оставались шалаши и шалашики, кучи лапника, хворосту, следы от костров, различный мусор и т.д. В конце концов мне удалось найти свой шалаш и обнаружить в нем не записку, а … радостно улыбающихся Попова и радиста Сашу. Они рассказали, что утром часов через 5-6 после моего ухода в разведку бригада снялась с места и ушла на юг в район отдельных сараев. Майор Решетняк приказал Попову и Саше ждать меня до вечера, а затем со мной или без меня – догонять бригаду. Однако, вечером, когда они уже собрались уходить, в лагерь неожиданно нагрянули немцы. Ребята спрятались и их не обнаружили. Ночью Попов и Саша идти не решились, опасаясь сбиться с дороги, и они сидели на месте до утра.

Я буквально валился с ног от усталости, но все же сначала посмотрел по карте, куда ушла бригада и попросил чего-нибудь поесть. Мне дали нетронутую мою долю холодной каши из концентрата; я ее быстро проглотил и завалился спать, наказав разбудить ровно через час.

Через час меня разбудили. Короткий сон, как это не странно, полностью восстановил силы и возвратил бодрость. Я еще раз уточнил по карте, где должна быть бригада, нашел очень хорошо проторенную лыжню, идущую на юг, - след от бригады – и повел по ней своих товарищей. Еще засветло мы пришли в бригаду, и я доложил майору Решетняку о выполнении задания. Майор был удивлен, как мне тогда показалось, увидев нас живыми и невредимыми. – «Я был уверен, что ты накрылся», - сказал он мне каким-то безразличным тоном. Неприятный осадок от этой фразы сохранился у меня в памяти до сих пор.

Сразу же по возвращению в бригаду я обобщил информацию, собранную за день наблюдений на демянской дороге, и вручил ее майору Решетняку для передачи в штаб фронта по радио.

Числа 27 марта мы первый раз пытались выйти из немецкого тыла, кажется, в районе деревни Красное. Совершив накануне длительный ночной марш, бригада рано утром остановилась на дневку в лесу недалеко от переднего края, видимо, в зоне расположения минометных и артиллерийских позиций противника. Было приказано тщательно замаскироваться, сидеть тихо и костров не жечь, хотя погода по-зимнему была холодной. Я это помню хорошо потому, что именно тогда подморозил ноги.

За день нашего сидения в лесу противник неплохо разведал расположение бригады и перекрыл ей пути отхода в глубь своего тыла. Когда к концу дня к нам на поляну в лесу сел самолет, прилетевший за раненным комиссаром Мачихиным, немцы обрушили на площадь, занимаемую бригадой, сильный артиллерийский и минометный огонь. Огонь уродовал лес и не щадил людей в снежных окопах. Во время этого обстрела погиб начальник штаба бригады майор Шишкин, зам командира бригады по тылу майор Попов и многие другие товарищи.

В момент затишья передали команду уходить группами на Масловские болота. Был назван азимут, по которому следовало двигаться. Я повел свою группу и еще человек 6, примкнувших к нам, по указанному азимуту. Нам все время попадались такие же небольшие группки как и наша. Со всех сторон раздавалась автоматная трескотня. Помню, как мы проходили мимо нашего горящего самолета, затем наткнулись на убитых, которые сверху были завалены ветками, сбитыми с деревьев артиллерийско-минометным огнем. Я сбросил ветки с трупов и по рыжей шапке узнал одного из убитых. Это был, как мне тогда показалось, майор Попов.

Когда мы отошли от своего лагеря метров на 500, нам дорогу преградили немцы. Моя группа несколько раз пыталась пробиться сквозь вражеские боевые порядки, но безуспешно. Немцы держались стойко и активно. Они сами полезли на нас. Пришлось залечь в снег и проявлять упорство уже нам. Я вел огонь по приближающимся вспышкам немецких автоматов и почему-то вдруг вспомнил о том, что у меня в карманах лежат 3 плитки шоколада –мой неприкосновенный «кашниковский» запас. Я с горечью подумал о том, что если меня убьют, то шоколад сожрут немцы, которые обязательно его найдут, обшаривая мой труп. Во мне вскипела злоба против немцев, и я вытащив шоколад из карманов, с ожесточением стал его есть – плитку за плиткой, - чтобы он не достался фрицам. Потом меня долго мучила жажда, приходилось ее утолять снегом.

Не преодолев немецкий заслон в этом месте, мы отошли и попытались пробиться в другом, но и в этом случае неудачно. Только с третьей попытки группа прорвалась и пошла своим маршрутом. Но к этому времени наступила уже вторая половина ночи.

Я вел своих товарищей целиной по азимуту, прокладывая лыжню, а это занятие не из легких. Перед рассветом мы неожиданно пересекли свежую лыжню и остановились. Видно было, что прошел не один десяток лыжников и что по ней тащили волокуши. Лыжня вела в глубь немецкого тыла, примерно в ту же сторону, откуда пришла бригада прошлой ночью. Это направление не совпадало с данным нам азимутом, но было почти бесспорно, что тут прошли наши. Мы стояли в нерешительности, не зная, продолжать ли движение на Масловские болота или догонять по лыжне своих. В это время вдалеке со стороны нашего последнего бригадного лагеря замаячили лыжники. Мы приготовились к бою и окликнули их. Это оказались наши ребята. Они заявили, но не особенно уверенно, что на этой лыжне прошел один из наших батальонов и что бригада будто бы не идет на Масловские болота, а уходит в глубь немецкого тыла.

Мы решительно повернули на торную лыжную и пошли по ней, считая, что двигаться небольшой группкой в данной ситуации опаснее, чем в составе большого подразделения. Когда рассветало, наша группа по мелким находкам, сделанным на дороге при движении, еще раз убедилась в том, что лыжня принадлежит нашим. В это время в стороне у штабеля из дров мы заметили нескладный шалаш, сложенный из поленьев, и, соблюдая предосторожность, подошли к нему. Никто шалаш не охранял. В нем мертвым сном спали несколько человек. Мы их разбудили. К большому нашему удивлению среди проснувшихся оказался командир нашей бригады подполковник Тарасов. Он узнал нас и обрадовался: - «Ну, теперь разведчики выведут к своим».- Мы, действительно, вскоре вышли к лесу, где располагалась основная часть бригады. Здесь я был невольным свидетелем того, как Тарасов, оправдываясь, кажется перед Ф.П.Дранищевым, утверждал, что он не бросал бригаду на произвол судьбы.

Вскоре прилетели наши «кукурузники», привезли продукты и всем выдали немного сухарей и концентратов.

В течение всей операции бригада снабжалась продовольствием по воздуху. Но это снабжение не всегда было регулярным. Особенно плохо обстояло дело в начальный период, когда по нескольку дней есть было нечего. Приходилось довольствоваться дохлой кониной, которая, к счастью, всякий раз обнаруживалась, когда это было крайне необходимо. Помню, как брезгливый Тоценко отказался от нее, заявив, что лучше умрет, чем возьмет в рот дохлятину.

Но мы нарезали конины впрок и потом варили из нее похлебку. Она неплохо восстанавливала силы. Не забуду, как мы мрачно шутили, обсуждая во время еды такой «серьезный» вопрос: отчего сдохла лошадь – от сапа или от какой-либо другой болезни.

Самым приятным в эти голодные дни были те, когда Тоценко был дежурным от штаба по аэродрому. В этих случаях он говорил: «Хлопцы, приходьте помогать мне».

Продукты нам часто сбрасывали с самолетов, в том числе и ТБ-3, без парашютов в больших спаренных мешках, вставленных один в другой. Лопался от удара о землю почему-то только внутренний мешок. К мешку всегда привязывали длинную тряпку-ленту яркого оранжевого цвета. Она указывала место в глубоком снегу, куда упал мешок с продуктами. Наша роль помощников дежурного заключалась в том, чтобы вместе с охраной бороться с любителями «потрошить» мешки. Эти паразиты (их было очень мало, но они встречались) вспарывали финками мешки, забирали оттуда самое ценное (сало, колбасу, шоколад – если он был), а остальное безжалостно высыпали в снег.

Нам за ночную работу на аэродроме разрешалось, кроме законного продовольственного пайка, пополнить свои запасы за счет выброшенных в снег продуктов из распотрошенных мешков.

Обычно после такого дежурства на аэродроме у нас в группе был пир: мы ели вдоволь гороховый суп из концентратов и с наслаждением целыми котелками пли сладкий чай, иногда со сгущенным молоком, которое щедро выделял из своего офицерского пайка Тоценко. Когда у Тоценко была пустая фляжка, он отжимал через тряпку сухой спирт, чтобы выпить, и добродушно ругался с мягким украинским акцентом: «Шо вона за жизнь! Русский ахвицер вместо коньяка глотает какую-то дрянь!»

У Тоценко был спокойный и добродушный характер. Он всегда удивлялся, когда я брился в необычных зимних походных условиях, а моя выносливость восхищала его настолько, что рекомендацию, которую он дал мне потом при вступлении в партию, закончил словами: «Родине предан, физически исключительно вынослив». Тоценко с явным неудовольствием по моей просьбе убрал из рекомендации эти последние слова.

Примерно за сутки до выхода из немецкого тыла (что-нибудь числа 8-10 апреля 1942 года) разведчики бригады усиленно разведывали удобные маршруты для перехода линии фронта. В этих операциях участвовал и я. Майор Решетняк посылал меня в разведку на участок немецкой обороны между двумя деревушками, название которых уже стерлось у меня из памяти. Перед выходом в разведку по команде майора мне выдали новый масхалат, а мы с ним поменялись часами: он забрал мои, неисправные, дал свои, хорошие. Я ночью без каких-либо происшествий дошел до дороги, соединяющей эти деревушки, и с необходимыми предосторожностями пересек ее. Далее я ползком добрался до окопов и блиндажей противника. Немцы вели себя спокойно и только, как обычно, периодически пускали ракеты. Вести разведку дальше не имело смысла, так как весь маршрут возможного движения бригады был мне ясен.

Я повернул обратно. Ночью подморозило, образовался хороший наст, который выдерживал человека без лыж, и идти было легко.

Я пересек на обратном пути наш аэродром, который интенсивно работал всю ночь: самолеты У-2 доставляли в бригаду продукты и вывозили на «большую землю» раненых и больных. В кустах по краю аэродрома возвышался небольшой штабель из мешков с продуктами, тут же лежали баллоны с водкой. Я пополнил свои продовольственные запасы и направился в бригадный лагерь. Доложив майору о результатах разведки и вернув ему его часы, я пошел отдыхать к себе в шалаш.

Когда из разговора со мной в шалаше начальник разведки узнал, что на аэродроме, кроме продуктов, есть еще и водка, он заторопился и пошел туда по хорошему насту без лыж. На мое предложение взять с собой лыжи Тоценко нетерпеливо отмахнулся рукой. Вскоре рассветало, затем ярко стало светить весеннее солнышко, и быстро растаял наст. В это время прилетел «костыль» - вражеский самолет-разведчик. Он без труда обнаружил аэродром и бригадный лагерь, и начался сильный минометно-артиллерийский обстрел – «костыль» действовал как корректировщик.

Мы, 5 человек, находились в окопе, отрытом в снегу. Я лежал на его дне и, используя сухой спирт, варил в котелке кашу из концентрата. Рядом находился лейтенант Попов, который был в мрачном настроении и поэтому время от времени нудно твердил, чтобы я запомнил адрес его родителей (он был из г. Нытва Кировской области). Это раздражало и злило меня. Именно в один из таких моментов, в нескольких шагах от нас разорвался вражеский снаряд. Один ком мерзлой земли ударил меня по спине, а другой – перевернул котелок с кашей. Но никто из нас серьезно не пострадал. Однако осколками этого же снаряда в соседнем шалаше был убит раненных накануне начальник связи бригады капитан Громов. Его только что принесли с аэродрома, откуда должны был эвакуировать на «большую землю» в госпиталь. Громов по-джентльменски уступил свою очередь на самолет переводчице Таланцевой, у которой были сильно обморожены ноги. Но за ним самолет не смог вернуться…

Вскоре было приказано срочно уходить на другое место. Я взял лыжи Тоценко и поспешил за ним на аэродром. Там уже сняли охрану и хозяйничали одинокие любители выпить и плотно поесть. Среди них беспомощно топтался в глубоком снегу Тоценко. Когда он заметил меня, то начал громко ругать за то, что я не настоял на своем и позволил ему идти на аэродром без лыж. Он был в хорошем подпитии и не замечал, что сейчас уже не раннее утро, а перевалило за полдень.

Тоценко закрепил с моей помощью лыжи, и мы быстро вернулись в лагерь, где нас ожидали Попов, Щегольков и двое солдат из развед.роты. После этого наша группа резво пустилась догонять бригаду. В Это время в районе аэродрома началась стрельба из автоматов – к нему подошли немцы.

Мы быстро догнали бригаду и вместе с ней двигались к месту своей последней стоянки в тылу противника. Когда стемнело, бригада остановилась в глухом лесу на ночевку и на дневку. Весь следующий день никто костров не жег, все соблюдали маскировку, сидели тихо, и противник, самолеты которого все время патрулировали над лесом, нас не обнаружил. К вечеру, уже в сумерках подразделения бригады скрытно и бесшумно двинулись к переднему краю противника. Предстояла серьезная операция – выход из немецкого тыла к своим. Нашу передовую колонну возглавлял старший лейтенант Тимошенко, который в это время исполнял обязанности, кажется, командира батальона.

Моя группа сначала шла вместе со штабом бригады, а затем во время движения как-то оказалась среди тех, кто был впереди и первыми вступал в бой. Поздно ночью мы приблизились к переднему краю противника. На этом участке его оборона, как и на том, где накануне в разведке был я, параллельно переднему краю проходила дорого. Перед ней было открытое пространство, а обе стороны дороги окаймляли высокие снежные валы, которые образовались за зиму из снега, выбрасываемого при ее расчистке.

У нас, выходивших из вражеского тыла, очень велико было желание пробиться к своим. Это поднимало боевое настроение и то, что обычно называют словами «наступательный порыв». Мы без всяких команд сами бросились на немцев, когда на подходе к дороге они встретили нас огнем, сходу преодолели открытое пространство и снежные валы вдоль дороги. Все действовали смело и напористо. Кто-то неожиданно обнаружил проходы в снежных валах и громко оповестил товарищей о своем открытии. Это значительно ускорило выход на дорогу большой группы наступающих. Когда мы выскочили на проезжую часть, то сразу же стали бить по машинам, которые стояли на ней и вели огонь. В суматохе и при мерцающем освещении от ракет противника трудно было разобраться что это за машины – бронетранспортеры или обычные машины с установленными на них пулеметами. Они не выдержали натиска десантников и отошли, «расступились» перед нами в стороны.

Мы ворвались в немецкие окопы, расположенные за дорогой на берегу реки, часть обороняющихся перебили, а остальные очень проворно разбежались из полосы прорыва. Далее перед нами оказалась занесенная снегом замерзшая река с крутым противоположным берегом-его хорошо было видно при свете ракет, которые непрерывно пускал противник.

Перемахнуть на лыжах через замерзшую речку ничего не стоило, но подниматься по крутому склону, покрытому толстым слоем снега, было очень трудно. Мне, например, пришлось снимать лыжи и, проваливаясь в глубоком снегу, ползти вверх. Чтобы не скатиться обратно, надо было цепляться за лыжи, которые я последовательно втыкал перед собой вертикально в снег. Крутой скат берега реки преодолевался под сильным огнем противника. Немцы к этому моменту успели немного опомниться после нашего первого удара. Зато многие из нас не могли активно отвечать на их огонь, так как барахтались в снегу на склоне крутого берега. Немцы непрерывно пускали осветительные ракеты, обстреливали нас из минометов и вели сильный огонь из пулеметов и автоматов. Иногда немецкие трассирующие пули, ударившись в мерзлую землю на склоне, рикошетировали вверх, оставляя за собой яркий восходящий огненный след. Когда взлетали ракеты, то хорошо были видны не белой поверхности крутого берега темные комочки убитых. Среди них копошились те, кто поднимался вверх по склону. Меня, видимо, хорошо скрывал от противника свежий масхалат, который я получил накануне перед последней разведкой. Пока я поднимался по крутому берегу реки, рядом со мной были убиты два человека: один-впереди, а другой –слева от меня. Оба убитые выделялись на белом фоне, так как были одеты в грязные масхалаты. Сохранить же в боях и у костров более месяца их белизну было невозможно.

Когда я забрался на гребень берегового склона, то от усталости не мог двигаться дальше. Пришлось полежать под огнем противника на снегу несколько минут, отдышаться и прийти в себя. Только после этого я встал на лыжи и по готовой лыжне своих предшественников быстро понесся в ближайший лесок. Здесь уже было немало наших ребят. Они, возбужденные, оживленно обсуждали только что пережитое и были довольны тем, что сюда не залетали немецкие мины и пули. Удивляло лишь одно – отсутствие подразделений, которые, как нам говорили, должны были помогать бригаде выходить из немецкого тыла с фронта.

Вскоре передали команду продолжать движение по старому маршруту. Мы шли до тех пор, пока не встретили разведчиков из подразделения, которое спешило нам на помощь. Появление советских разведчиков вызвало настоящее ликование и большую радость у всех, кто вышел из немецкого тыла. Тут же был получен приказ остановиться на дневку. Это была одна из самых приятных дневок в моей фронтовой жизни.

В тот же день всем стало известно, что при выходе бригады из вражеского тыла немцы отсекли от нашей колонны тех, кто двигался в самом ее хвосте и отстал. Среди них оказался и командир бригады подполковник Тарасов. Не сумели выйти из немецкого тыла вместе с бригадой представители штаба фронта Латышев(Латыпов) и Решетняк. Подполковник Латышев потом погиб, а майор Решетняк перешел линию фронта только в мае-июне вместе с небольшой группой наших десантников. Об этом они рассказывали, когда вернулись в бригаду. Ребята говорили, что майор часто вспоминал старшину-разведчика, т.е. меня, и жалел, что меня нет рядом с ним (майор, как и многие в бригаде не знал, что мое воинское звание «замполитрука»).

На другой день после выхода из вражеского тыла как-то неожиданно для нас наступила настоящая весна. Начал бурно таять снег и появились звонкие весенние ручьи. Мы, сбросив лыжи, шли в валенках по лужам и грязи до деревни Новая Русса. Здесь нас ждали и приготовились к встрече: мыли в бане, меняли белье и подвергали всех медицинскому осмотру. Тех, кто имел серьезные ранения или был сильно обморожен, сразу же отправляли в госпитали. Остальных обмороженных и раненых, а таких была добрая половина среди вышедших из тыла, оставляли в медсанчасти бригады. Моего коллегу по разведке лейтенанта Попова, который обморозился еще в начале операции, сразу же отправили в госпиталь. Мне не разрешили ехать в Валдай, а положили в медсанчасть бригады. Об этом я написал записку полковнику Кашникову и передал ее с Ф,П. Дранищевым, который в эти дни уезжал из Новой Руссы в штаб фронта. В развед, отдел штаба СЗФ вернулся только мой радист Саша Щегольков, который остался цел и невредим после трудного похода по немецким тылам.

Я не хочу, чтобы по этим моим воспоминаниям сложилось неблагоприятное впечатление о поведении моего товарища лейтенанта Попова Алексея в немецком тылу. Необходимо отметить, что ему сильно не повезло: отморозив в первые же дни операции ноги. Он с трудом следовал на больных ногах в составе бригады, и его все время угнетало сознание того, что он может не выбраться из вражеского тыла. Но я не раз убеждался, что Попов – не из трусливого десятка. Приведу всего лишь один пример.

Как-то в первые дни пребывания в немецком тылу бригада с боем переходила ночью какую-то замерзшую реку. Кое-кто из необстрелянных тогда еще бойцов, попав под огонь, вместо того, чтобы быстрее выходить из зоны обстрела, залегли в снег. Когда наша групп разведчиков подошла к реке, нас остановил комиссар бригады Мачихин. Он приказал радистам двигаться дальше, а нам с Поповым сказал: - «Помогайте мне выводить дураков из-под обстрела». – Попов, я, Мачихин и еще какие-то офицеры под огнем противника довольно продолжительное время перебегали от одного лежащего к другому, поднимая их со снега всеми возможными приемами (кого добрым словом, кого-крепким, а иного-пинком), и заставляли быстрее перебегать в «мертвую зону» у противоположного берега. В этом небольшом боевом эпизоде Алексей Попов проявли себя с самой наилучшей стороны.

Вскоре я с медсанчастью бригады оказался в Монино – на основной базе 1 МВДбр, - а оттуда всех раненных и обмороженных участников похода по немецким тылам отвезли на станцию Отдых (ныне г. Жуковский) и положили на излечение в специальный госпиталь для десантников.

Память сохранила ряд фамилий десантников, с которыми я не был знаком, но видел или знал их, сталкивался или имел с ними дело в тылу. Это в основном офицеры, так как на маршах и привалах наша группа из 4-х человек и начальник разведки Тоценко с 1-3 бойцами чаще всего были со штабом бригады.

Назову некоторых из этих десантников.

Несколько раз я встречался в тылу с А.И.Сергеевым, но тогда знаком с ним не был. Знал только, что высокий раненый батальонных комиссар – заместитель начальника политотдела бригады. В русской и Советских армиях всегда считалось подвигом, когда раненый оставался в строю. К таким людям всегда относились с большим уважением и старались походить на них. Это чувство я сохранил на всю жизнь по отношению к Александру Ивановичу.

Во время боевой операции бригады я неоднократно видел Ф.П. Дранищева. Об одной встрече я уже упоминал выше. Запомнился мне еще один небольшой эпизод. Как то раз утром бойцы бригады возвращались в лес с боевой операции. Дранищев стоял на опушке на лыжах рядом с лыжней. Он был без головного убора (держал его в руках), улыбался и говорил усталым ребятам что-то подбадривающее и веселое. Те в ответ громко смеялись и начинали быстрее двигаться. Ветер шевелил на голове Дранищева густую шевелюру, с боку у него висел маузер в деревянной кобуре. Хорошо помню, как я тогда подумал, пробегая мимо на лыжах, что старший батальонный комиссар похож на комиссара времен гражданской войны. Видимо из-за маузера этот в общем то незначительный эпизод не стерся у меня из памяти.

В тылу противника мне приходилось встречаться с бригадными переводчиками – Копытом, Таланцевой и еще одной миловидной девушкой, фамилии и имени которой теперь уже не помню.

После изнурительных ночных переходов, во время которых зачастую происходили ожесточенные стычки с противником при пересечении дрог, с нашей групкой разведчиков иногда отдыхал и спал Копыт. Это был интеллигентный и, вероятно, очень невыносливый человек. Как только мы останавливались на привал, он обычно падал от усталости в снег и сразу засыпал. Это, видимо, его и погубило: он пропал без вести, скорей всего замерз.

Я при любой усталости после каждого трудного перехода всегда заставлял себя и своих товарищей разгребать на привале снег, ломать лапник и готовить место для отдыха и сна. Обычно мы спали на лапнике под плащ палаткой группами в несколько человек. Под лапник, как правило, укладывали лыжи, чтобы их не стащили «обезлыжившие» ребята, которые появлялись периодически, и их желание прихватить чужие лыжи было понятно: остаться без лыж в лесу зимой на территории врага в ряде случаев было хуже, чем быть убитым.

После сна очень неохотно было выбираться из-под «теплой» плащ-палатки на мороз…

Когда погода не позволяла летать вражеским самолетам – разведчикам и можно было жечь костры, мы расчищали снег до земли, разводили большой костер и долго его поддерживали. Затем костер гасили, головешки выбрасывали, землю чисто заметали, настилали лапник, ложились на него и, пока спали, земля хорошо грела нас. К сожалению таких дней, когда немецкая авиация не патрулировала в небе над районом расположения бригады, было немного.

О переводчице Ольге Таланцевой я упоминал выше, рассказывая о гибели капитана Громова. Когда после выхода бригады к своим я попал в госпиталь, там меня, как старого знакомого, встречала Таланцева. Она к этому времени уже ходила, правда ей передвигаться помогала ее мать.

Третью переводчицу – молодую девушку – я последний раз видел накануне неудачной попытки выйти бригады из немецкого тыла. Это было числа 25-26 марта 1942 года.

Наша группа во главе со старшим лейтенантом Тоценко сидела у костра и обедала. В это время к нам подошли подполковник Латыпов и девушка-переводчица. Гостеприимный начальник разведки пригласил их к нашему импровизированному столу. Они с явным удовольствием приняли это приглашение, так как в это время в бригаде было голодновато. После того, как был съеден более чем скудный обед, Латыпов сказал нам, что завтра или послезавтра мы будем обедать по-настоящему на «большой земле». К сожалению, это предсказание не сбылось.

Я больше никогда не встречал юную переводчицу-ни в немецком ни в нашем тылу, после того, как бригада прорвалась к своим. Она, вероятно, погибла или пропала без вести.

Свой поход по вражеским тылам мы, фронтовые разведчики, начали с одними наганами в кирзовых кобурах. Как-то в первые же дни операции в присутствии начальника разведки я горько сокрушался, что у меня нет автомата.-«Это дело поправимо,-сказал он мне, -сходи к медикам. Они эвакуируют раненых, а оружие остается.»

Я пришел в мед.сан.роту, разыскал начальника медсанслужбы Ковалева, изложил ему свою просьбу, и он мне подобрал хороший автомат. Этот автомат верно служил мне до конца операции.

Ни один раз в тяжелые минуты боя я с благодарностью вспоминал майора Ковалева, который вооружил меня отличным ППШ.

Часто, когда бригадная колонна совершала ночные марши, по цепочке передавалась команда «Баратова в голову колонны!» Все понимали, что командованию понадобился шифровальщик.

Я хорошо помню шифровальщика Бархатова – небольшого, живого, рыжеватого лейтенанта, который любил песню о столице, «которой он ни разу не видал». У него в помощниках был молодой, но вечно хмурый и унылый лейтенант. Зато во главе охраны стоял боевой и крепкий Шакир Омарович Шакиров – парень из Казани.

Были случаи, когда во время ночных маршей цепочка идущих почему-то вдруг останавливалась. Тогда, чтобы немного отдохнуть, обопрешься иной раз плечами на концы лыжных палок, воткнутых впереди, и сразу же засыпаешь, даже видишь сон. Через некоторое мгновение открываешь глаза, а спины впереди идущего уже нет –колонна ушла. Сразу соображаешь, что теперь ты держишь тех, кто идет за тобой, срываешься с места и летишь, как угорелый, за ушедшими вперед.

Во время длительных ночных маршей, да еще с боями, особенно тяжело было тем, кто тащил волокуши с боезапасом и с раненными. Как мне помнится, ответственным за группу волокушечников, которые длительное время возили раненого комиссара Мачихина был А.П.Александров. Несколько дней, пока не было самолета с «большой земли» таскали на волокуше и раненного капитана Рыбина из оперативного отдела. Мы с ним снова встретились уже в госпитале.

На марше очень тяжело было и тем, у кого ломались лыжи, или кто оставался без них по другим причинам. У меня до сих пор перед глазами стоят летчики с сожженого 27.03.42 г. самолета У-2. Они как медвежата, в теплом летном обмундировании и унтах барахтаются в снегу где-то в хвосте колонны без лыж, красные от жары и мокрые от пота.

Помню я хорошо начальника оперативного отдела капитана Шебалкова. Он из немецкого тыла выходил не с бригадой, а с отдельной группой и в другом месте. После десантной операции Шебалкову присвоили воинское звание «майор», и он стал начальником штаба бригады – вместо погибшего в тылу майора Шишкина.

Июнь 1945 года  

На Закавказском и Северо-Кавказском фронтах

1. В десантном госпитале и на основной базе 1-й МВДбр в Монино

Десантный госпиталь располагался на станции Отдых (ныне г. Жуковский) в здании средней школы, недалеко от Ц.А.Г.И им Н.Е. Жуковского. Начальником госпиталя был военврач 2-го ранга Покровский, комиссаром – бывший парторг Ц.К. ЦАГИ Клоков. Я лежал в отделении, где начальником была дородная, добродушная сорокалетняя Тамара Самуиловна Белова.

Помню, как-то к нам приезжал в госпиталь Илья Эренбург. Он выступал с большим успехом в столовой, куда прикатили на колясках даже тех, кто не мог ходить. Эренбург как бы беседовал с нами. Теперь в моей памяти остались только отдельные отрывочные фразы Эренбурга: - «Меня почему-то считают ученым фрицеведом. А я хочу писать настоящую книгу. О жизни, о любви.» - Пишу я и листовки для немцев. Теперь их содержание простое: Хлеба и сала вам больше не будет.»

В конце мая-начале июня состоялась интересная встреча с Сергеем Михалковым. Вот как это было.

Однажды во время мертвого часа сестра подняла меня с постели и сказала, что вызывает главврач. Недовольный и сонный, спустился я на 1-й этаж, недоумевая, зачем я понадобился главврачу. У дверей его кабинета уже толпились два майора, подполковник (вернее интендант, начальник какого-то десантного корпусного клуба) и еще несколько человек, все с орденами – редкость в то время. Заглянул в кабинет; там накрытый стол с графином и закуской. Недоумение возросло еще сильнее.

В это время появился Покровский, а с ним двое: один – длинный с тремя шпалами на петлицах, а второй – с двумя. Нас пригласили в кабинет, и главврач представил сотрудников газеты ВДВ Михалкова и его спутника. Михалков обратился к нам, сильно заикаясь: Я задумал написать (или пишу, сейчас уже не помню как точно) киносценарий «Десантники» и собираю материал. Для этого и встретился с Вами. Разговаривать всухую как-то неудобно. Давайте сначала отведаем медицинского спирта а потом и потолкуем.

Он пригласил за стол Покровского, но тот отказался.

- «Уважаю медицину. Вы знаете такого-то ?» - спросил Михалков Покровского, назвав какую то фамилию.- «Знаю»,- ответил главврач.-«Это мой тесть.» Выпьем за медицину.

Первый графин был быстро осушен. По команде Покровского сестра сбегала за вторым. За столом стало шумно и оживленно. Больше говорил подполковник, заведующий корпусным клубом- он сидел рядом с Михалковым. – «Спустился, темно, никого нет. Стал посвистывать. Раздался ответный свист. Знакомая мелодия.» - В этом месте рассказа Михалков достал блокном, что-то записал и проговорил: Это хорошо «знакомая мелодия». Потом он еще что-то писал, но его почему-то все время торопил спутник – «Идем, идем, опоздаем».

Перед уходом Михалков достал из кармана бутылку. – «Это – витаминная,» - сказал он и вылил ее содержимое в графин, где еще оставался спирт. Когда снова опустошили графин, Михалков и его товарищ стали прощаться: - «Я обязательно приеду к вам еще раз», - пообещал Михалков, но обещание свое не выполнил.

Позже на фронте, когда появился новый Гимн Советского Союза, я вспомнил об этой встрече, так как текст Гимна был написан Михалковым в соавторстве Эль-Регистаном.

Из десантников, которые лежали в госпитале, память сохранила фамилии только тех, кого я знал еще по операции в немецком тылу: Мачихина, разведчиков Ивана и Якова Кочуровых, Ивана Кочкина, Таланцеву, Рыбина. Кроме них было много и других, но я их почему-то забыл. Когда мы немного подлечились и более или менее сносно стали шкандыбать на мороженных и битых ногах, то стали делать дальние вылазки: ходили за пивом в магазин у проходной ЦАГИ и даже на Москву-реку.

К нам в госпиталь несколько раз приезжал помощник начальника политотдела по комсомолу Александров А.П. Он вручил комсомольские билеты и рассказывал о том, что делалось в бригаде. Это нас интересовало. Помню, как Мачихина навещала жена и как целая толпа раненных десантников во главе с комиссаром провожали ее на электричку до платформы «Отдых».

Как-то раз в парке у нашего госпиталя шло соревнование волейболистов и я среди играющих узнал Лену Войт, мастера спорта из М.А.И. Я обрадовался, хотя знаком с Войт не был, подошел к ней и навязался с разговором. После этого почувствовал, как будто побывал в родном институте. Войт наверняка не помнит эту встречу, а я ее не забыл до сих пор.

Такая же приятная встреча была у меня с выпускниками М.А.И. Юрием Лимонадом, с которым в 1940 году я был в туристическом походе на Алтае. Как-то в разговоре с комиссаром госпиталя Клоковым я узнал, что до войны он был парторгом ЦК в ЦАГИ. Я вспомнил, что там работал Лимонад и спросил Клокова, знает ли он его. – «Вон окошко его квартиры» показал мне Клоков на окошко соседнего дома. Я сразу побежал туда. Встреча с Лимонадом была радостной. Он только что вернулся из Новосибирска, куда эвакуировался ЦАГИ, и теперь «по-фронтовому вкалывал» на экспериментальных установках ЦАГИ.

Когда время подошло ближе к выписке из госпиталя, нам стали разрешать поездки в Москву. Я ездил туда раза два-три. Конечно, всякий раз заходил в М.А.И. Директором института в то время был Михайлов, заместителем по научной части Иноземцев. Парторгом ЦК – Чиликиди Г.Н., секретарем комитета ВЛКСМ – Ковалевский Виктор и председателем профкома Щенников Евгений. У него то я и останавливался и даже выпивал. Запомнилась мне его гостеприимная и умная жена.

В это время в главном корпусе М.А.И. стояла какая-то воздушно-десантная бригада. Я вспомнил, что по рассказам ребят наша 1-я Маневренная воздушно-десантная бригада после формирования на станции Зуевка (Кировская область) был переброшена в Москву и располагалась в октябре-ноябре 1941 г. в корпусах М.А.И. К счастью, я не успел об этом сказать никому из маитян. Они мне потом красочно рассказывали, какими дикарями в это время были наши ребята: срывали с пола паркет и жгли костры прямо в аудиториях. Канализация тогда не работала, и все было загажено, вплоть до писсуаров. Мне с недоумением рассказывали, что некоторые пареньки из глухих вятских лесов удивлялись, как в городах неудобно ходить по большому в «штуковины, приделанные к стене» - писсуары. Говорили в МАИ, что Парторг ЦК М.А.И. Чиликиди на совещании с командованием бригады произнес с присущим ему греческим темпераментом примерно такую маленькую речь: «Вас здесь три тысячи человек. Если от каждого останется по килограмму, где мы возьмем машины, чтобы вывозить все это с территории института?»

Не знаю, что здесь правда, а что – вымысел, но слушать мне это о людях бригады было неприятно.

Во время одной из поездок в Москву в мае 1941 г. я случайно встречался в метро с И.Мамедовым, моим товарищем по 9 роте 42 стр.полка 180 сд. Это была моя последняя встреча с Героем. Он ехал на родину в Азербайджан из госпиталя в сопровождении военного или милиционера. Представляя меня своему спутнику, Мамедов сказал: «Мой ученик.» Из этих слов мне было ясно, что Мамедов внимательно следит за прессой о себе: именно так меня назвали в одной из статей о нем. Во время этой поездки в Москву я сменял в Президиуме Верховного Совета СССР временное удостоверение о награждении меня орденом «Красное Знамя» на орденскую книжку. При этом вручили еще книжечку с проездными билетами по железной дороге и чековую книжку на получение орденских денег.

Выписали меня из госпиталя 26 июня и направили в свое соединение – в 1-ю МВДбр. По дроге в бригаду я заехал к своим московским институтским товарищам, которые вернулись из эвакуации и работали на авиационном моторостроительном заводе за Семеновской заставой – Геннадию Попову, Василию Полтеву, Василию Юшко, Андрею Астафьеву, Александру Коротуну. Они встретили меня очень приветливо, водили кормить чечевицей в бывший заводской кафетерий, складываясь талончиками, а там вручили какую-то брошюру о Мамедове, в которой упоминалось и обо мне.

Встреча с ребятами, моими однокурсниками по М.А.И, была теплой и хорошей. Но не обошлось без ложки дегтя. Неприятное впечатление осталось от моего приятеля Виталия Ларина. Он, встретив меня у завода, ничего лучшего не придумал, спросил: «Что это вы там, на фронте так плохо воюете?» На это мне пришлось в свою очередь ехидно спрашивать его «А что же это ты сидишь здесь в тепле? Приезжай к нам на фронт, поучи, как надо хорошо воевать».

Погостив немного у своих институтских товарищей в Москве, продолжил свой путь в бригаду. Штаб ее находился на станции Монино в невзрачном одноэтажном бараке недалеко от железнодорожной платформы.

Я явился к и.о. начальника строевого отдела Токареву – он в это время был вместо Новокрещенова. Токарев знал и помнил меня по рейду в немецком тылу и приветствовал, как старого знакомого. Прочитав мои документы, он удивился, узнав из них, что я не старшина, а замполитрука. – «Жаль, что ты не старшина, а зам.политрука,- сказал Токарев и добавил:- замполитруки это кадры политотдела. Иди к Сергееву. В разведроте нет замполитрука, просись туда.»

Я пошел к начальнику политотдела бригады Александру Ивановичу Сергееву. Он, видимо запомнил меня по рейду десантников, так как приветствовал, назвав старшиной – разведчиком. Я заметил, что я действительно разведчик, но не старшина, а замполитрука. Сергеев, как и Токарев, удивился, и это открытие его, видимо, заинтересовало. Он спросил где я устроился жить, и когда узнал что еще нигде, то сказал: «Располагайся пока здесь. Мне нужно уехать по делам. Вот тебе листок по учету кадров, заполни его. Когда вернусь, побеседуем, и я решу, что делать с тобой дальше.»

Вернувшись часа через два в политотдел, Александр Иванович прочел заполненный мною листок по учету кадров и воскликнул: «Да у тебя почти высшее образование! А нам нужен секретарь политотдела вместо погибшего в тылу политрука Коли Вершинина. Вот ты и будешь секретарем.»

Решение Сергеева огорчило и ошарашило меня. Превращение разведчика в секретари в моем понимании было противоестественным делом. Я возражал и категорически был против. Но в армии все решает приказ. Разговор со мной Александр Иванович закончил просто и примерно так: «Ты комсомолец а я – коммунист. Партия приказывает комсомолу.»

Меня долго угнетал секретарский пост и я не прекращал просьбы о переводе в боевые подразделения. Помню, что особенно тоскливо было мне два раза. Первый раз меня убило слово «писарь». Дело было так! В политотдел пришел солдат из батальона с пакетом. В комнате находились Сергеев и я. Солдат по всем правилам громко выложил, обращаясь к Александру Ивановичу «Товарищ батальонный комиссар! Разрешите обратиться к писарю» - он имел ввиду меня. Сергеев ухмыльнулся и сказал: «Обращайтесь». Слово «писарь» резануло меня ножом по сердцу. Как только ушел боец, я навалился на Александра Ивановича с просьбой отправить меня в роту. Сергеев только смеялся надо мной и время от времени сам называл меня шутливо писарь.

Второй раз я переживал свое секретарское положение в день вручения наград личному составу бригады. На эти торжества приехал и Мачихин. Он зашел в политотдел, поздоровался со мной и стал разговаривать. Когда я сказал что меня сделали секретарем политотдела, он заметил: «Это сделали зря. Ты – разведчик, и твое место в разведке.»

Я снова полез к Александру Ивановичу со своими просьбами и передал ему мнение Мачихина. На это Сергеев сердито заметил, что в бригаде сейчас он, а не Мачихин, решает кто где принесет больше пользы.

В первый день моего пребывания в бригаде после госпиталя Сергеев не только определел меня на должность, но устроил и мой быт. Он критически осмотрел меня и покачал головой.

Видимо, ему не понравились мои основательно истрепанные брюки и гимнастерка, к тому же они были не первой свежести. Александр Иванович достал из шкафа новый комплект хлопчатобумажного обмундирования, отдал его мне; вызвал из строевого отдела ст.сержанта Ердякова, познакомил с ним и попросил его устроить мне жилье.

Меня поместили в отдельной комнатке на 2-м этаже небольшого двухэтажного домика, который стоял на другой стороне железной дороги. Рядом с моей были комнатушки Ердякова и секретаря –машинистки особого отдела лейтенанта Елсуковой.

На другой день начались будни моей новой работы.

В это время наши парашютно-десантные батальоны (ПДБ) располагались в населенных пунктах – Акрихин и Коллонтаево. Они полполнялись людьми и занимались боевой и политической подготовкой. При мне уже началось обучение и парашютному делу. Возглавлял эту учебу начальник парашютно-десантной службы (ПДС) моложавый майор среднего роста, который частенько появлялся на службе «под мухой». Инструкторами ПДС работали здоровые ребята, то же не дураки выпить и погулять с девчонками. Я узнал, что во время нашей операции в тылу ПДС находилась на аэродроме и имела какое-то отношение к снабжению нас продуктами по воздуху. А снабжение это, как я уже отмечал, было не из блестящих.

Первое время было тяжело справляться с новой для меня в основном бумажной работой. В это время политотдел почему-то не имел своей машинистки (Нина Яковлевна пришла к нам позднее), и мне приходилось кланяться перед машинистками оперативного и строевого отделов. Они встретили меня в штыки. Когда я пришел первый раз к машинистке оперативного отдела, она послала меня так далеко что мои уши увяли. Было неприятно слушать неприличные слова из уст внешне интеллигентной дамы. Правда, наши отношения вскоре наладились и стали даже хорошими. Помню, что водку, купленную на наградные деньги, которые выдали нам, рядовым за десантную операцию что-то 500-700 рублей – как раз на поллитра в те времена я распивал уже в дружеской компании машинисток: водка была моя, а закуска – ихняя. Получилась комбинация, которую ныне называют «компания на троих».

2. В Северной группе войск Закавказского фронта

В августе 1942 года бригаду преобразовали в 5-ю Гвардейскую стрелковую бригаду и она получила пополнение. В ее составе появился отдельный пулеметный батальон а затем авто-гужевая рота. Пулеметным батальоном командовал капитан Аркадий Федоровский, а комиссаром был Семен Жив.

В эти дни нас спешно погрузили в эшелоны на ветке Монинского аэродрома, и новые гвардейцы двинулись на юг.

Нас провожала почти бригада поклонниц десантников из Монино, Акрихина и Коллонтаево. Почему-то они уверенно заявляли, что нас везут не в Сталинград, а на Кавказ.

Бригадные эшелоны очень быстро почти без остановок продвигались к югу. Иногда даже не хватало времени, чтобы накормить личный состав горячей пищей. У озера Баскунчак эшелоны не повернули направо в сторону Сталинграда, и стало ясно всем, что нас действительно перебрасывают на Кавказ.

По железной дороге мы прибыли в Астрахань – знойный, пыльный и грязный. Здесь боеприпасы, ящики с касками на весь 10-й Гвардейский стрелковый корпус и другое имущество перевозили со станции железной дороги в порт на стареньких трамваях и грузили на баржи. Затем по морскому каналу баржи вывели в море, и там при сильном волнении мы перегрузились на теплоход «Шаумян» - тот эшелон, в котором ехал я. В это время погода совсем испортилась, сильно качало и шел дождь. Зато в небе не было немецкой авиации. В этом отношении нам повезло: те соединения из 10-го гвард. Стр. корпуса, которые плыли на Кавказ до нас и после нас, натерпелись от налетов вражеских самолетов.

«Шаумян» доставил нас в г. Махачкалу. «Сколько летчиков!» - удивлялись местные жители, глядя на гвардейцев. Их вводили в заблуждение голубые петлицы бывших десантников.

На пристани в Махачкале висел огромный портрет Героя Мамедова. Портрет раза в два был больше портрета Сталина, находившегося неподалеку. Здесь каждый второй азербайджанец называл себя братом или другом Мамедова. Так сильно в то время он был популярен у себя на родине: всем было лестно и приятно иметь какое-то отношение к его славе.

Следует отметить, что пока бригада ехала от Москвы до Махачкалы, немецкие войска успели продвинуться от Батайска за Моздок. Моздокское направление появилось в сводках Совинформбюро, когда мы были на полпути от Кавказа. Это направление протиралось далеко на восток, почти до Грозного.

От Махачкалы на открытых железнодорожных платформах части бригады перешли в район г. Грозного. Мы вошли в состав Северной группы войск Закавказского фронта. Первые дни под Грозным подразделения стояли в виноградниках у железной дороги. Помню, что в одном из таких виноградников в начале сентября меня принимали кандидатом в члены партии. Рекомендации мне давали начальник разведки Тоценко Ф.И., военком отдельного минометного дивизиона Калиничев А.В., который знал меня по рейду в тылу противника, и комсомольская организация.

В районе Грозного в это время стояла сильная жара. Было пыльно и душно. Из мест куда уже дошли немцы, гнали стада скота.

-«Забирайте все, только дайте справку», - умоляли армейских снабженцев усталые и измученные погонщики. Наши старшины и лейтенанты – снабженцы давали такие расписки, и все подразделения вскоре обросли собственными стадами скота. Мясо давали в таком изобилии что его не хотелось есть. На полях всюду зрели в большом количестве арбузы, но в окрестности почти не было воды. В частях и среди местного населения появились больные, страдающие дизентерией. Павел Шеврыгин и угодил в госпиталь. Недели через две он сбежал оттуда, желтый и тощий, как щепка. Шеврыгин не без основания опасался, что в госпитальных условиях «он отдаст концы» быстрее, чем на воле.

На подступах к Грозному местные жители возводили укрепления и рыли канавы, которые заливали нефтью.

Из вионоградников у железной дроги мы переехали к какому-то поселку недалеко от Грозного. Штаб бригады располагался около небольшой местной больницы. Из нее все было вывезено. В пустых комнатах остались только матрацы. Почему-то при них находился молодой врач. Заведующая этой больницы. Когда начальник штаба бригады Шебалков узнал, что она умеет печатать на машинке, он пригласил ее на работу в бригаду. Так в оперативном отделе появилась новая машинистка Лидия Гавриловна Мартиненко.

Я помню, как через несколько дней одев первый раз в жизни армейскую форму, она стояла, поворачиваясь перед зеркалом и по-детски радостно смеялась, глядя на свое отражение.

Позднее Л.Г. Мартыненко, как врача, отозвали в мед.сан батальон 10-го гвард. Стр.корпуса, а в 1943 году я ее встретил в Кисловодском госпитале – об этом расскажу далее.

Примерно в те же дни в бригаде появилась 17-ти летняя миловидная девушка Зина Ахвердова. Потом она стала Зиной Козловой по этому поводу я «накропал» Степану Ивановичу Козлову следующее четверостишие:

С любовью смотрит он на бочки нефтяные,

Его в восторг приводит и бензин.

В них утопя надежды холостые,

Он в Грозном стал наш первый семьянин!

Под этими строками стоит дата 20.12.42 г. Ныне Зина Ахвердова – Козлова – бабушка, у нее три Степана: муж, сын и внук.

В сентябрьские дни 1942 года наш 10-й гвардейский корпус готовился к наступлению. Батальоны бригады выдвигались с юга к реке Терек. Помню, что штаб бригады несколько дней стоял в чеченском ауле Калаус. Здесь я видел, как чеченец со злобой изрубил стол и выбросил нож, которым солдаты резали свинину.

Из Калауса штаб бригады, двигаясь за батальонами, перебрался на окраину аула Бено-Юрт, совсем близко к Тереку. Перед бригадой стояла задача – форсировать Терек в районе станицы Ищерская и перерезать пути отхода немцев. Их должны были гнать на Запад от станицы Червленная основные силы 10-го Гвард. Стр. корпуса.

Наступление началось числа 17 сентября. Наши батальоны форсировали Терек и зацепились за низкий в этом месте берег реки. Продвинуться дальше они не смогли, так как немцы заняли обору на возвышенности, удобной для обороны. Начались затяжные тяжелые наступательные бои малыми силами. В этих боях погиб замечательный офицер, командир батальона Тимошенко, который выводил в апреле 1942 года нашу колонну десантников из немецкого тыла.

Из событий тех дней в районе ст. Ищерская в памяти сохранилось несколько эпизодов.

Помню, как однажды дивизион «Катюш» подъехал к нашему КП и дал залп по немцам термитными снарядами и как после этого залпа за Тереком все горело. «Катюши» сразу же уехали, а нас после их залпа немцы долго и сильно засыпали минами – крупными и мелкими. Вскоре мне довелось встретиться с одним из тех, кто испытал на своей шкуре действие этого залпа «Катюш» - на командный пункт бригады доставили пленного, им был … азербайджанец. Оказалось, что в районе Ищерской действовало немецкое альпийское подразделение, сформированное из пленных азербайджанцев. Они прошли горную подготовку в Италии и только что оттуда прибыли на Кавказ. Парень этот был из Баку, окончил до войны среднюю школу и хорошо говорил по-русски. В это время меня зачем-то послали в штаб корпуса на той же машине, но которой везли «двойного» пленника. Он всю дорогу с ужасом вспоминал, как их азербайджанское подразделение предателей попало под огонь наших «Катюш».

Запомнился мне еще один эпизод. Как то раз вечером в районе переправы с северного берега Терека вплавь добрался какой-то паникер. Он заявил, что немцы перебили на том берегу всех наших, в живых остался только он один. Это был очевидный бред или ложь. Но в это время почему-то отсутствовала связь с тем берегом, и это беспокоило. «Пловец» своими рассказами нагнал страху на понтонеров и на бригадных артистов, которые занимались эвакуацией раненных с северного берега. И на отрез отказались плыть за раненными, заявляя, что на другом берегу все наши погибли и там немцы.

Нач.штаба бригады майор Шебалков приказал Малееву, который в это время стал начальником разведки, срочно идти на переправу и разбираться на месте, в чем дело. От политотдела послали меня (кто послал, я уже не помню).

На переправе мы с Малеевым с большим трудом заставили понтонеров плыть на противоположный берег. Они в конце концов согласились на этот рейс только при одном условии: чтобы мы плыли вместе с ними. Приходилось плыть, это был единственный выход из положения.

Малеев и я забрались на нос понтонной лодки, она бесшумно поплыла в темноте. Признаюсь, в глубине души где-то все же шевелилось небольшое беспокойствие: а может быть там и на самом деле немцы? «Понтонная лодка пристала к берегу; на нем никого не было. Мы выбрались на берег и дошли до места, где обычно накапливались перед переправой раненные. Там спокойно спало несколько человек, раненных и санитаров. Мы их разбудили и спросили, не были ли здесь немцы. Они очень удивились этому вопросу и ответили, что немцы там где они были до сих пор.

Далее на узел, который поддерживал связь с переправой, мы шли уже спокойно, уверенные, что здесь ничего не случилось. И на самом деле, связисты (я не помню теперь кто это были – радисты или телефонисты) были живы и здоровы. Они просто спали, как убитые, до предела утомленные. Из-за этого и отсутствовала связь с переправой.

Очень памятен для меня эпизод с обратной драматической переправой батальона Пшеничного через Терек.

В один из довольно холодных сентябрьских вечеров на командном пункте бригады неожиданно появился крепкий парень в гимнастерке и трусах, подпоясанный офицерским ремнем с пистолетом. Это был лейтенант из батальона Пшеничного. Он доложил, что немцы сбили батальон с позиций и оттеснили почти до самой воды. Когда стало темнеть, комбат поплыл через Терек и, кажется утонул. Сейчас люди сидят в кустах на берегу, а среди них много раненых, и ждут помощи.

Обстановка была серьезной, и на место событий с лейтенантом отправился нач.штаба бригады Шебалков и начальник политотдела Сергеев. Они взяли с собой фельдшера лейтенанта Егорову Таню и меня. Лейтенант из батальона пшеничного хорошо запомнил дорогу, и мы в темноте не плутали, а сразу вышли к реке, к тому месту берега, против которого на другом берегу в кустах были остатки батальона Пшеничного. Лейтенант подал условный сигнал и после ответного свистка начались переговоры через реку. Шебалков приказал лейтенанту сообщить, чтобы там сидели спокойно и ждали понтонную лодку. Она будет обязательно. С другого берега сообщили, что комбат не утонул, его далеко отнесло течением, когда он плыл через Терек. Пшеничного подобрали пограничники, занимавшие в этом месте оборону по южному берегу реки, и сообщили об этом на северный берег чтобы там не беспокоились за судьбу комбата. Шебалков информировал нас о том, что он утром вызвал из станицы, кажется Наурской роту понтонеров, и они днем должны были прибыть в Бено-Юрт. – «Видимо, где-то плутают в этом чертовом ауле,»- сказал Шебалков и приказал мне спешно идти туда, обшаривать все дворы и без понтонеров сюда не возвращаться.

Я двигался в Бено-Юрт где скорым шагом а где и бегом, и прямо с окраины стал обходить подряд все дворы. В это время немцы сделали сильный огневой налет по Бено-Юрту. Он застал меня в какой-то низинке. Она заполнилась отвратительным едким дымом от разрывов, и помню как у меня мелькнула мысль «не химические ли это снаряды». Но сразу же отогнал от себя это пугающее предположение и после прекращения обстрела продолжал обшаривать дворы дома. В конце концов я натолкнулся на автомашину с полупонтонами, узнал у часового, где командир роты и разыскал его.

Командир роты спокойно спал в домике. Когда я его разбудил и передал приказание начальника штаба бригады срочно подать понтонные лодки к реке для перевозки, он не вставая с постели, выругался и сказал что до утра не тронется с места. Я повторил приказ Шебалкова, но на этот раз он не стал даже реагировать – молчал и все. Я разнервничался и закричал, что его надо бы сейчас же пристрелить на месте за невыполнение приказа, но я этого делать не буду, так как ротного все равно расстреляют по приказу 227 – он только что вошел в силу.

Упоминание приказа 227 произвело магическое действие. Командир роты вскочил с постели и начал отдавать распоряжения. Действовал он довольно энергично, и уже минут через 10 две машины с полупонтонами были готовы к движению. Я встал на подножку первой машины и, когда она поехала, стал показывать дорогу шоферу. Ехали мы напрямик, попадали в ямы и канавы, но все же выехали к реке, к тому месту, где нас ожидали. Понтонеры быстро собрали из двух полупонтонов понтонную лодку и спустили ее на воду.

Александр Иванович приказал мне и Егоровой плыть на противоположный берег.- «В первую очередь, - сказал он нам ,-вывозите раненных.»

Когда мы подплыли к тому берегу, нас встретила толпа стоящих в воде. Люди начали хвататься за борта понтонной лодки и пытаться влезть в нее. Я приказал понтонерам никого не пускать на борт и крикнул, чтобы все выходили из воды и укрывались в кустах и что мы сначала будем вывозить раненных.

Я и Таня выпрыгнули на берег. Таня побежала разыскивать раненых, а я громко объявил, чтобы ко мне подошли командиры. Но ко мне никто не подошел. Поэтому самому мне пришлось с громкими понуканиями загонять почти неуправляемую толпу с открытого места в прибрежные кусты. В это время кто-то истошным голосом крикнул, что понтон уплывает. Я сразу побежал к воде. Понтонную лодку действительно уже оттолкнули от берега и вокруг нее копошились люди, пытавшиеся взобраться на борт. На лодке сидело уже изрядное количество «счастливчиков».

Я с возгласами «назад» бросился в воду, выхватил наган и стал им бить по рукам, вцепившимся в борта, а кое-кого и по голове. Я громко прокричал понтонерам, что приказывают им бросать за борт всех тех, кто влез в лодку, и скорее ее причаливать снова к берегу. Надо отдать должное понтонерам, они беспрекословно выполнили мой приказ и довольно смело сталкивали из лодки в воду тех, кто успел туда забраться.

Я разглядел в полумраке на лодке какого-то лейтенанта, с бешенством закричал «А, гадина, убегаешь»! и стал целить ему в голову. Лейтенант инстинктивно почувствовал, что я его убью и быстро спрыгнул в воду. «Помогай мне шкура, наводить порядок!» - прорычал я, и он присоединился ко мне.

Теперь уже вдвоем с лейтенантом мы выгоняли впавших в панику людей из воды и оттесняли в кусты. Дело пошло значительно лучше и быстрее. В это время лодка снова причалила к берегу, а Таня Егорова привела большую партию раненных. Я спросил ее, много ил там еще осталось. Она ответила что это –все, и стала грузить раненных в лодку. Ей помогали понтонеры и кое-кто из раненных.

Нам с лейтенантом в конце концов удалось загнать всех в прибрежные кусты и построить там в колонную по двое. Я встал во главе колонны и громко объявил, что посадка в лодку будет происходить только по моей команде, что садиться будут только те, кого я отберу; того, кто попытается сесть в лодку самовольно – убью на месте. В этот момент переполненная лодка с раненными отчалила от берега в свой первый рейс. Из колонны раздались робкие голоса: «Лодка обратно за нами не вернется.» Я как можно тверже и уверенно прокричал в ответ, что лодка вернется обязательно, что меня сюда послали не подыхать с вами вместе, а возить к своим.

После того, как на берегу был наведен порядок, переправа стала работать как хорошо отлаженный механизм: понтонная лодка приставала к берегу, я отсчитывал примерно 30 пар, и они бежали на посадку, а понтонеры быстро перевозили их на противоположный берег.

Здесь еще раз хочется сказать доброе слово в адрес понтонеров: они молча и исключительно добросовестно выполняли свои тяжелые обязанности.

Я плыл обратно с последним рейсом перед самым восходом солнца. Было совсем светло, и лодку скрывал от немцев только небольшой туман над Тереком. На берегу нас встречал Шебалков; Александр Иванович и Таня Егорова ушли с раненными в мед.сан.роту. Я стал глазами искать лейтенанта, которого собирался убить на том берегу, но он благоразумно предпочел затеряться в толпе. Зато я увидел одного парня, знакомого по походу в немецком тылу. Он был в трусах, в нижней рубахе, на которой была прикреплена медаль «За отвагу» и в каске. Вид у него был исключительно нелепый. Это развеселило меня и окончательно сняло нервное напряжение, в котором я еще находился до этого момента.

По дороге на командный пункт бригады Шебалков обратил внимание на мои руки – «Что с ними?» - спросил он меня. Я посмотрел на руки и впервые увидел что правая рука у меня вся в ссадинах и испачкана запекшейся кровью. Пришлось рассказывать, что было на том берегу. «Конечно, это – рукоприкладство, и тебя следовало бы наказать» - сказал он и с горькой усмешкой добавил: - но победителей, как говорят, не судят. Хорошо, что там не пристукнули тебя самого. В такой обстановке это делается просто.»

Через некоторое время за неудачную операцию в районе станицы Ищерская были сняты с работы командир бригады подполковник Панов, начальник штаба бригады майор Шебалков.

Шебалкова встречал случайно на улице в Москве примерно в 1946-1947 годах. Тогда он еще помнил переправу батальона Пшеничного через Терек.

Через 33 года хорошо помнила эту переправу и Таня Егорова, когда мы с ней разговорились на эту тему во время юбилейной встречи ветеранов бригады 29 марта 1975 года. Зато память А.И.Сергеева к 1975 году этот эпизод уже не сохранила.

Из района станицы Ищерская бригаду перебросили на северный берег Терека восточнее Ищерской. Здесь шли упорные бои у хлопкового совхоза «Алпатово». В этих боях нас хорошо поддерживал своим огнем бронепоезд. Командный пункт бригады располагался в землянках, выкопанных прямо на хлопковом поле. Хлопок уже созрел и впечатление было такое, будто все вокруг покрылось снегом. Помню, что в этом районе мы два раза получали пополнение. Сначала к нам попали узбеки, а затем – грузины.

Из узбеков запомнился красноармеец Аллабергамов (по русски –Богданов). Это был словоохотливый узбек, который хорошо говорил по-русски и успел сообщить нам, что он снимался в кино. Когда пополнение распределяли по батальонам, Аллабергамов был переводчиком, так как остальные узбеки совершенно не понимали по-русски. Еще в светлое время пополнение отвели в батальоны. Я и Аркадий Дундешин изъявили желание сопровождать пополнение и нем это разрешили.

Когда мы были на передовой в наступление пошли немецкие танки и было неприятно от того, что около нас сначала рвались или рикошетировали от земли выпущенные танками снаряды, а только потому уже долетал звук выстрела. Но фашистские танки до наших окопов не дошли. Они почему-то развернулись примерно на 90 градусов и удалились, двигаясь вдоль фронта, странно подставляя бока под огонь пехоты и артиллерии. Эта неожиданность для наших подразделений, конечно была приятной.

На следующий день утром бригаде было приказано наступать и от свежего узбекского пополнения почти никого не осталось.

О грузинском пополнении у меня осталось печальное воспоминание. Одного молоденького грузина из пополнения оставили в комендантском взводе. Ночью он стоял на посту у какой-то землянки на командном пункте бригады и прострелил себе из СВТ руку. Это был типичный «самострел». Сразу же утром солдата судил трибунал, приговорил к расстрелу а комендантский взвод во главе с косоглазым старшиной Казаровым привел приговор в исполнение. Тяжелая картина расстрела до сих пор стоит у меня перед глазами.

После боев в районе совхоза «Алпатово» мы перешли к обороне и штаб бригады располагался в каком-то кирпичном здании. Здесь помню очень странный случай: бригаде вдруг было приказано оставить занимаемые рубежи и спешно уходить за Терек. Мы форсированных маршем всю ночью двигались на восток и утром у станицы Червленная перешли Терек по мосту, на котором висел плакат «Вперед, на запад». Очень несладко было читать такой лозунг, двигаясь на восток.

Нам тогда говорили, что такой поспешный отход был вызван тем, что якобы разведка выявила движение немецкой танковой армии, отрезающей нас. Потом, как будто, вражеские танки повернули в сторону степей.

На другой день бригада в таком же срочном порядке, как и накануне, вернулась на старые рубежи. В других соединениях во время этих маневрирований, говорят, даже не снимали секреты на передовой – не успели.

Но немцы не заметили, что более суток перед ними никого не было. Видимо, у них в этом районе разведки была не на высоте.

В первой половине октября 1942 года второй эшелон бригады находился в станице Микенская, а командный пункт - западнее нее в землянках, вырытых в поле у железнодорожной казармы, небольшого кирпичного домика. В этом районе боец Ордин сбил из противотанкового ружья немецкий самолет. Его за это наградили орденом «Отечественной войны 1 ст.». Этот орден тогда только что был учрежден; его носили на левой стороне груди на подвеске, а не на штифте с правой, как это стало потом. Эпизод со сбитым самолетом остался в памяти, несомненно, из-за того, что фамилия Ордин и слово орден в разговорной речи звучат одинаково. По этому поводу кто-то тогда пошутил, сказав, что у гвардейцев даже сам Ордин получает ордин (орден).

Тогда же погиб начальник артиллерии бригады. Он был кубанец, родился в станице Могилевская и фамилия у него была, кажется, Могилевич. Его родная станица еще была оккупирована немцами, а там у него оставалась мать.

Обычно убитых в те дни хоронили по-фронтовому без гробов. Но для него сделали гроб. Почему-то этот гроб с телом убитого долго стоял около кирпичного домика. За это время я несколько раз пробегал мимо него, и в моей голове роились невеселые мысли. Я вспомнил нашу последнюю беседу с ним во время боев у станицы Ищерская. Могилевич тогда только что вернулся с передовой, где пробыл два дня. Он был в пестром летнем масхалате и имел усталый вид. Начальник артиллерии сидел на траве, с удовольствием черпал ложкой что-то из котелка и одновременно беседовал со мной. Он подробно рассказывал, что творилось за Тереком. Эти материалы были использованы в очередном донесении в политотделы корпуса и армии.

Позднее, когда бригада вела наступление через горы с юга в направлении Краснодара, она вышла к станции Могилевская (об этом я пишу далее). Здесь товарищи покойного начальника артиллерии разыскали его мать и вручили ей то, что сохранилось от ее сына, какие-то вещи и, кажется, что-то из его сбережений.

В политотделе бригады в октябре некоторое время работал пожилой замполитрука, бывший местный партизан Закутин. Он был из Кизляра, несколько раз ездил туда, привозил от земляков богатые подарки для гвардейцев. В это же время бригада получила большое пополнение, целое пехотное училище. Немногочисленные голубые пилотки десантников сильно разбавили пехотинские фуражки с красными околышами. Тогда же в политотдел взяли из пополнения фотографа Колю Сидоренко (он был родом из г. Николаева на Украине). Ярославцев – будущий Герой – остался только киномехаником.

Помню, как числа 10 октября немецкая авиация нанесла первый бомбовый удар по Грозному. До этого противник, видимо, надеялся захватить город и не хотел его разрушать. Первая бомбежка сопровождалась сильными пожарами.

В конце ноября – начале декабря 1942 года подразделения бригады вели бои в районе поселка Ардон и хутора Ардонский в Осетии. Здесь особенно ожесточенные сражения разгорелись за небольшую высотку, номер которой уже не помню. Кто-то тогда тоскливо заметил «Сколько таких высоток на Руси? Хватит ли нас?»

Потери здесь были велики. Чтобы сохранить комсостав, из подразделений отозвали тех командиров и политработников, которые остались без людей. Отозван был во второй эшелон и политрук Авдулов.

Это был старый десантник. Он мне как-то рассказывал о том, как в 1940 году высаживали десант в Бессарабии для захвата мостов на границе с Румынией. Десантировались они в хромовых сапожках, и эта операция походила больше на прогулку. Совсем другое впечатление осталось у Авдулова о другой операции: его с диверсионной группой забрасывали в очень глубокий тыл противника, куда-то почти под Варшаву. Оттуда остатки его группы выхолили к своим несколько месяцев, терпя лишения и преодолевая множество препятствий и трудностей.

И вот этот не совсем трезвый десантник встретил в поселке Коста пьяного снабженца (то же десантника), который ехал на повозке по середине улицы. Снабженец потребовал, чтобы Авдулов уступил ему дорогу. Конечно, Авдулов дорогу не уступил, и тогда снабженец выстрелил в него из пистолета, но промахнулся. – «Разве так стреляют!» - презрительно заметил Авдулов и не целясь разделался с обидчиком.

Авдулова отдали под суд. Трибунал приговорил его к отправке в шрафную роту. Но его послали в ту нашу роту, которая никак не могла взять высотку. Авдулову обещали, что если он с ротой овладеет ею, то судимость с него тут же будет снята.

В первую же ночь Авдулов, руководя остатками роты, сумел захватить злосчастную высотку.

Помню, что мы несколько дней стояли в г. Беслане у мрачных корпусов, кажется моло-паточного комбината. Отсюда мы съездили в г. Орджоникидзе в баню. Ночью в темноте мы мылись в одно зале – мужчины в одном углу, женщины – в другом.

В первых числах ноября немцы неожиданно прорвались к городу Орджоникидзе и подошли почти вплотную к нему. Сюда спешно перебрасывали весь наш 10-й гвардейский стрелковый корпус. В районе поселка Гизель западней Орджоникидзе произошло крупное сражение, и противник был разгромлен. Наступающие немцы оставили на дорогах и в поле всю технику и трофеи, а личный состав выводили к своим их альпийские стрелки через горы.

Об этом сражении числа 6-7 ноября 1942 года было специальное сообщение «В последний час! В нем говорилось о разгроме немецких войск в районе г. Владикавказа. Не знаю почему, в сообщении вместо «город Орджоникидзе» было напечатано его дореволюционное название.

Хорошо помню, что накануне боя у поселка Гизель к нам в бригаду приезжал писатель Ставский, который выступал перед личным составом. У меня даже сохранилась плохонькая любительская фотография. На ней запечатлен выступающий Ставский. На кукурузном поле и стоящий в отдалении А.М. Сергеев.

Во время боев на равнинных подступах к Орджоникидзе самоотверженно действовала наша штурмовая авиация. Но штурмовики несли значительные потери от зенитного огня. На штурмовку обычно шло 9 машин, а обратно возвращалось зачастую 3. Бывали дни, когда на земле на небольшом пространстве одновременно горели и дымились по 2-3 костра из наших самолетов.

В этом районе Кавказа запомнилось мне разное отношение к нашим войскам местного населения. Ингуши русских недолюбливали. Они пускали нас на ночлег только в холодную, нежилую часть дома. Ингуши жили хорошо, зажиточно, были прилично одеты. В армию их не брали. – «Сталин нас бережет», - говорили они нам. В одиночку ночью по ингушскому селу ходить было опасно: одиночек иногда убивали. Ингуши как и чеченцы, охотились за нашим оружием.

Совершенно по другому относились к нам жители осетинских сел, расположенных рядом с ингушскими. В осетинских селах встречали нас как родных и ничего для воинов армии не жалели.

В декабре 1942 года бригаду из-под Орджоникидзе снова перебросили на северный берег Терека в степи на так называемое «Моздокское направление.» Здесь было холодно и снежно, все населенные пункты сожжены. Политотдельцы жили в брезентовом кузов «Доджа», где шофер Петрусь поставил «буржуйку».

Я как то один раз в этом районе ночью ходил с разведчиками в поиск. Во время этого поиска одному нашему бойцу снарядом из танка оторвало руку. Остаток ночи после этого мы провели в чудом сохранившемся домике, битком забитом солдатами, и набрались здесь в изобили неприятных «насекомых».

В это время на нашем участке фронта должно было начаться наступление. Но какой-то офицер из штаба корпуса в метель случайно заехал на машине к немцам. У него с собой были оперативные документы о наступлении, а в кузове сидели лейтенанты из училища, наше пополнение. Лейтенантам удалось уйти от фрицев, и они доложили о чрезвычайном происшествии. Наступление из-за этого было отменено.

В конце декабря 1942 года штаб бригады находился в небольшой деревне Дудымкино. Здесь скопилось много войск. Об этом немцы конечно знали. Однажды, когда наступило обеденное время и люди выбрались из домов и землянок, противник открыл сильный артиллерийско-минометный огонь. Недалеко от домика политотдельцев находилась кухня отдельной саперной роты. До начала обстрела возле нее толпилось человек десять. Первая же мина разнесла всю очередь, Очень тяжело был ранен добродушный гигант-сапер Водолажский (или Водовозский – сейчас, как точно не помню). Ему раздробило ногу почти до бедра, из страшной раны хлестала кровь. Я выскочил к нему и стал помогать санитару – девушке из роты – оказывать ему первую помощь. Но жгут, который оказался в сумке у девушки, почему-то все время рвался, когда я его закручивал, чтобы остановить кровотечение. Лицо у Водолажского было бескровным и он белыми губами шептал «добей меня»! Это действовало на нервы, к тому же обстрел не прекращался и продолжали рваться мины и снаряды. Я послал девушку за новым жгутом. И когда она вернулась, мы с ней вдвоем кое-как оказали первую помощь саперу-гиганту.

3. В Черноморской группе войск Закавказского фронта

Перед самым новым годом бригаду сняли с передовой и вывели к железной дороге, кажется к знакомой нам Ищерской, которая давным давно была очищена от немцев. Здесь гвардейцы встретили новый 1943 год. Все политотдельцы ходили на вечер, а меня оставляли в роли дежурного.

Отсюда нас перебрасывали на новый участок фронта. При погрузке в эшелоны в первых числах января 1943 года была настоящая зима, снежная и холодная. Нас везли из Северной группы войск Закавказского фронта в Черноморскую. Когда наши эшелоны доехали до ст.Баладжары (возле Баку), мы сновал попали в лето. В Тбилиси бригада прибыла 4.01.43 года. Этот город выглядел совсем по-тыловому. Здесь было решено помыть солдат в бане. Но в Тбилиси всюду продавали вино в разлив, и наши славяне изрядно «набрались». После бани мы их с большим трудом собрали в эшелоны.

Я ехал в вагоне с командиром батальона Пшеничным, его комиссаром Матвеем Баптером, уполномоченным Особого отдела, супругой Пшеничного – крупной мужикообразной медсестрой – и телефонистом. На остановках Баптер вел борьбу с теми, кто покупал вино на станциях; он разбивал бутылки или забирал их с собой. Именно это отобранное вино сыграло злую шутку с уполномоченным: он упился этой дармовщиной и на случайной остановке поезда свалился под железнодорожный мост. В это время поезд тронулся и пока телефонист дозвонился до паровоза и остановил эшелон, поезд проехал километра 2-3 от места происшествия. Пшеничный оставил группу для поисков уполномоченного, а эшелон отправился дальше.

Поездом мы ехали, кажется до Батуми, затем по курортным местам шли походным порядком до Сочи. Далее снова двигались по железной дороге. Из эшелонов выгрузились в Тупсе и по шоссе пешим порядком двинулись в сторону Новороссийска. По дороге на одном из привалов у А.И. Сергеева кто-то стащил часы – в Архипо-Осиповке или Михайловском.

У населенного пункта Джугба части бригады повернули в горы к деревне Дефановка и через Шебановский перевал стали двигаться в направлении Краснодара.

Вся техника и машины остались в городе. Со станковых пулеметов сняли даже броневые щитки, чтобы их облегчить.

В это время политрука разведроты, кажется Киселева отправили на учебу, и меня по моей просьбе послали в эту роту политруком. Вместе с ротой я лез через горы; было трудно совершать марши – разведка шла впереди и возвращалась к бригаде по горам по непролазной грязи. Помню, когда делали привалы, ребята ложились прямо в лужи (сухого места не было) и сразу засыпали. Мы с командиром роты Ефимом Бабиковым и командирами взводов, сами измотанные и усталые, ходили и будили их.

На равнину бригада вышла в районе станции, кажется, Калужская и Могилевская. Помню здесь старшина роты Ярофаров организовал мытье роты и сжег белье в бочке-жарилке, так называемой «вошкобойке». Из положения вышли воспользовавшись трофеями, оставленными немцами в станице.

Упорные бои шли за хутор Шенжий(Шенджий) – южнее Краснодара. Как-то раз роту посылали восстанавливать связь с одним нашим батальоном в районе населенного пункта Тахтамукай (батальон был отрезан от бригады). Когда возвращались обратно, натолкнулись на нашего убитого пулеметчика, забрали у него документы и станковый пулемет без щитка и вышли к нашему переднему краю. Здесь в укрытии горел небольшой костерчик и около него грелись гвардейцы. Поблизости не было ни дозора ни охранения. – «Что же это вы, идиоты, так сидите? – спросили мы греющихся, - вы даже не окликнули нас. А если бы мы были немцы? «- Справились бы», - ответили солдаты. – «Не успели бы, они перестреляли бы вас, вот так», - сказал я сердито и, мгновенно направив на них автомат, щелкнул затвором. Солдаты у костра онемели и застыли в оцепенении от ужаса – они по-настоящему испугались. Видите, как это просто, -продолжал я, опуская ствол к земле, - мне ведь осталось только нажать на спусковой крючок. Но я не немец и убивать Вас не стану». Когда сидевшие у костра пришли в себя, они обрушили на меня лавину брани. Но в их устах эта брань звучала как благодарность.

Во время боев за хутор Шенжий как-то нас поддерживали танки, присланные союзниками (маленькие коробочки) и штрафная рота. Все танки и почти все штрафники – десантники на танках - погибли при первой атаке. Танки горели, как спички, так как двигатели работали на бензине.

Позиции у немцев были очень выгодные для обороны: перед хутором протекали реки и хутор располагался на высоком берегу.

В феврале мы хутор все же взяли. Очень много лежало наших убитых ребят на заснеженнх открытых подступах. Лежали они как поется в песне, головами вперед так наступали гвардейцы по-настоящему.

Во время этих боев под Краснодаром бригада получала пополнение, в основном азербайджанцев. Почему-то из этой партии многие охотно сдавались в плен. Когда мы взяли хутор, то там обнаружили несколько ям размером примерно 3х3 метра, набитые битком мертвыми пленными азербайджанцами, с которых фрицы даже не снимали вещевые мешки. Немцы видимо, заставляли пленных рыть ямы, потом загоняли их туда, ставя плотно друг к другу, а затем стреляли сверху в ямы из автоматов. «Надо бы азербайджанскому пополнению показать эти ямы в целях профилактики», - говорили мне как политруку, разведчики. И мне было нелегко проводить в таких условиях интернациональное воспитание своих бойцов.

Хотя это и нехорошо, но признаюсь, что на хуторе было приятно смотреть на лес березовых крестов на могилах немецких солдат с датами их гибели- дни, когда мы наступали. Появлялось что-то похожее на чувство удовлетворения: наши жертвы были не напрасны, и немцы несли немалые потери.

Пока я непродолжительно время был политруком разведроты, получили тяжелые ранения зам командира роты по строевой части (в грудь) и мой хороший знакомы по 1 мвдбр разведчик Иван Кочуров – ему сильно изуродовало руку. Кроме них было ранено еще 2 или 3 человека.

Во время одного из поисков в районе хутора я провалился под лед и мокрым пролежал несколько часов на земле. Из-за этого схватил простуду, и у меня пропал голос. В освобожденный хутор входил больным. Через несколько дней бригаде было приказано следовать в г. Туапсе, а мне возвращаться обратно в политотдел, но теперь уже на должность инструктора по информации. Я немного задержался в роте, и в штабе бригады застал только комендантский взвод во главе со старшиной Казаровым – все остальные был и уже на марше. Совершенно больной, присоединился к комендантскому взводу. Он вез всякое имущество на повозках, а солдаты шли за ними пешком; мне, как нездоровому, разрешалось ехать на повозке.

Двигались мы по местам, где недавно были немцы, по району каких то нефтепромыслов. В горах было очень много брошенной немецкой техники и боеприпасов. Дня через 2-3 мы подошли к г. Горячий ключ. Перед нами была широкая река, через которую повозки комендатского взвода переправлялись с трудом. Город хотя давно был взят нашими, но убитые еще не были убраны: в домиках кое-где валялись трупы немцев.

Через некоторое время наша группа в районе Хадыженской вышла к железной дороге и шоссе, идущим к Туапсе. Я лечился компотами из сухих диких груш (их здесь было очень много). Температура у меня стала почти нормальной, я покинул комендатский взвод и на попутных машинах через г. Шаумян, станцию Тхойт, мимо горы Индюк добрался до Туапсе. Здесь нашел политотдел бригады и доложил Александру Ивановичу о прибытии. Это было в конце февраля 1943 года.

Несколько дней бригада стояла в Туапсе, чистилась, мылась. В это время она вошла в состав 18 десантной армии, получила новое обмундирование из плотной теплой ткани – альпийские зеленые спортивные брюки, куртки и ботинки. В это время ходили упорные слухи о том, что нас будут высаживать в Новороссийске.

В один из весенних дней с утра началась посадка бригады на эсминец «Сообразительный». Этот эсминец позднее стал гвардейским. На нем я впервые увидел погоны – матросы и офицеры уже их носили. Нам рассказывали, что эсминец был построен в Италии, и его привели домой перед самым началом войны. Он участвовал в обороне Одессы и Севастополя.

Погрузка бригады несколько раз прерывалась из-за налета на бухту немецкой авиации. При налете бухту сразу же закрывали дымовой завесой. На крупных кольцеобразных берегах включали дымообразующие установки, и дым стекал по склонам на поверхность воды в бухте.

Немецкие самолеты летали очень высоко и их бомбежка была неэффективной. Хорошо стреляли зенитчики; говорили, что это были севастопольцы. Они то и загнали немцев на предельную высоту.

При налетах личный состав бригады укрывался в убежищах. Самолеты прилетали всякий раз, как только начиналась посадка людей на эсминец. Мы верили утверждению местных военных о том что где то сиди немецкий корректировщик с рацией и вызывает самолеты в нужный момент.

Несмотря на налеты вражеской авиации, бригада все же погрузилась и еще в светлое время вышла в Геленджик. Эсминец шел вдоль берега и хотя мы были далеко от него, все чувствовалось, что корабль идет с очень хорошей скоростью. Поражало нас, сухопутных вояк, и то что казалось бы при небольших размерах эсминца на него удалось свободно погрузить бригаду почти полного состава со всем вооружением, боеприпасами и прочим. При этом не было заметно, что корабль перегружен.

В Геленджик «Сообразительный» прибыл ночью, и в темноте шла выгрузка. В это время на город был налет немецких бомбардировщиков; в небе шарили прожекторы и вспыхивали огненные шары от разрывов зенитных снарядов. Сразу же с корабля подразделения выводились за город, и по долине какой-то речушки они начинали марш в горы. Дорога переходила с одного берега реки на другой, приходилось много раз преодолевать ее вброд и пока мы дошли до деревни Адербиевка, все сильно измотались.

В этой деревне мы стояли до первых чисел марта. Здесь 2 марта 1943 г. отметили 22 годовщину со дня рождения Нины Яковлевны.

Затем был получен приказ двигаться к Новороссийску – на 9-й километр. Группа политотдельцев, в которой были я, Шеврыгин, кажется, Гагулин, Тимофеев и Коля Долгачев шли своим ходом и на попутных машинах. Помню, что в это время был сильный ветер, знаменитый норд-ост. 13 марта 1943 года ночевали в поселке Кабардинка. Здесь было очень много военных; с трудом и со скандалом (ругались с какими-то зенитчицами) устроились спать на полу в одном домишке, где кроме нас было еще очень много народу.

На другой день добрались до 9 километра Новороссийского шоссе. Здесь, если память не изменяет, были позиции артиллерии, которая вела огонь по городу. Далее бригада повернула с шоссе в горы, в так называемую «Пинейскую щель». Здесь мы кого-то сменили и простояли в обороне несколько дней. Затем получили новый приказ – идти через горы в район станицы Крымская.

4. На Северо-Кавказском фронте

Бригада снова вышла на Новороссийское шоссе и пошла походным порядком по нему. Через некоторое время по долине реки Пшада повернули в горы и стали их преодолевать.

Шли мы обычно в первой половине дня, когда в речушке было мало воды. С восходом солнца начинал таять снег и горные речушки становились полноводными. В горах было сыро и холодно, стояла середина марта.

Из гор мы вышли числа 17 марта вечером в районе лепрозория южнее станицы, кажется, Ильская. Наши подразделения остановились на привал и на ночевку под открытым небом, а группа политотдельцев пошла в лепрозорий. Степан Козлов не захотел идти с нами. Мы остановились в той части поселка, где жил врачебный и обсуживающий персонал, у сотрудницы лепрозория, молодой женщины с двумя малыми ребятишками. Спросили ее, не опасно ли. Она ответила, что всю жизнь живет здесь и не знает ни одного случая, чтобы кто-то из персонала заболел проказой. Она нас «успокоила» еще и тем, что в ряде случаев инкубационный период проказы может быть 30 лет. «Успеете даже состариться», - засмеялась она.

Мы выложили хозяйке продукты и попросили приготовить нам и ее семье ужин. Когда мы начали есть, появился Степан Иванович. Он раздумал ночевать, на воздухе и притопал к нам в лепрозорий, хотя, видимо, побаивался проказы по-прежнему.

На другой день мы были в станице Ильская, затем – Холмская, а от станицы Абинская горами пошли к передовой в район станицы Крымская.

Снег уже сошел, оголилась земля и на ней тела убитых, наших солдат, погибших еще во время осенних боев.

Второй эшелон бригады разместился в бывших немецких землянках, а командный пункт бригады – в лесу, недалеко от господствующей высоты, кажется, 204,3 – перед самой станицей Крымская. Батальоны заняли оборону у подножия высоты 204,3 за рекой со странным названием (если мне память не изменяет) «Вторая». Здесь было несколько отдельных домиков, а выше на склоне в домиках бывшего совхоза сидели в обороне немцы. Их позиции были очень выгодны для обороны.

Политотдельскую землянку мы выкопали на скате небольшой горки, покрытой мелкими деревьями. В землянке было хорошо, пока не пошли дожди. Когда же зарядили непрерывные дожди, вода залила землянку. В эти дни по ночам часть людей отдыхала, а другая вычерпывала воду. В конце концов пришлось уйти из землянки в шалаш под деревьями. Над землей из жердей был сделан настил и поставлена над ним палатка. На настиле спал в повалку весь политотдел.

10-й гвардейский стрелковый корпус начал наступать на высоту 204,3 1 апреля а взял ее и станицу Крымскую через месяц, только 1-го мая. Здесь лег костьми практически весь корпус.

В середине апреля нам не давала жить немецкая авиация. Немцы с утра до вечера бомбили и обстреливали нас из пулеметов. Советских самолетов было мало. Если появлялось наше звено, на него набрасывалась немецкая эскадрилья; превосходство противника в воздухе было подавляющим.

Во время налетов авиации даже в районе командного пункта бригады было много жертв. Мне запомнилась гибель прокурора бригады майора Хаита. Мы с ним только что вернулись из второго эшелона и попали под бомбежку. Майор как бы пришел специально умирать на командный пункт.

Примерно в 2-х числах апреля обстановка в воздухе резко изменилась в нашу пользу. Теперь то я знаю, что к нам на фронт в район Крымской в это время приехал маршал Жуков и привез с собой целую воздушную армию: господство в воздухе полностью перешло к нам. В эти дни из газет нам стали знакомы фамилии Покрышкина, братьев Глинки и других Героев – летчиков. Они очень хорошо работали в воздухе, сбивали немецкие бомбардировщики и вели воздушные бои с истребителями. Один раз немецкий бомбардировщик был сбит прямо у меня над головой, и я опасался, что немцы сыпанут бомбы на землю, освобождаясь от опасного груза.

Хорошо в эти дни прикрывали наземные войска и зенитчики. Здесь первый раз за войну я видел, как зенитчики поджигали самолет с первого или второго залпа. Тогда говорили (как в Туапсе), что к нам прибыли севастопольские артиллеристы, мастера своего дела.

В апреле впервые мы наблюдали за действием тяжелых реактивных снарядов, стартующих не с автомашины, а с наземной установки (солдаты называли их «Лука»).

Личному составу был зачитан специальный приказ о том, что на нашем участке фронта будет применено против противника новое оружие. Всех ставили об этом в известность.

Мы с интересом смотрели на готовые к запуску снаряды, а потом наблюдали их в полете. Снаряд имел большую круглую «голову» и длинную хвостовую часть со стабилизатором. В полете казалось, что хвост со стабилизатором «дрыгается», и весь снаряд напоминал быстро плывущего головастика, но только с огненным хвостом.

Помню, как то мы с Шеврыгиным ходили в батальоны за речку Вторая. Был приказ (наверно в двадцатый раз) атаковать ночью противника, а людей в наших ротах уже почти не осталось. Мы с Павлом в промежутках между двумя последовательными вспышками немецких осветительных ракет перебрались по бревну через речушку и добежали до окопов, а затем пошли на КП батальона. Он располагался в подвале домика. Немцы были совсем близко в домишках выше по скату. Они чувствовали себя в безопасности, крутили патефон, и до нас доносились русские мелодии. Видимо, противник забавлялся трофейным патефоном.

Усталый, густо заросший щетиной комбат (кто именно, сейчас не помню) периодически докладывал штабу по телефону: «Продвигаемся», «Подползаем», «Дошли до проволоки», «Лежим у проволоки», «Противник обнаружил и открыл сильный огонь», «Прижал к земле».

На самом деле в батальоне наступать было некому; его остатки сидели в обороне и настороженно следили за противником, опасаясь, что он сам будет наступать. А сдержать его в этом случае сил уже не было (кроме вызова артогня). Отступать же при любых обстоятельствах было нельзя; в корпусе в полную меру действовал приказ 227 – «ни шагу назад».

Утром 1-го мая 1943 года противник начал отходить, и наш 10 гв. Стр.корпус преследовал его по пятам. Была занята высота 204,3, станица Крымская, и подразделения двигались далее в направлении станицы Молдаванская. Был по летнему жаркий день. На скатах высоты 204,3 лежало много неубранных трупов наших солдат и немцев. От них исходила страшная смрадная вонь.

В этот день на северо-западе от Крымской в селе Красное прямо в домике шальной пулей был убит старший лейтенант Борисов – переводчик штаба бригады, приятный и интеллигентный парень.

Там, где во время боев располагался командный пункт бригады, наступила необыкновенная тишина. Как-то сразу стало видно, что вокруг в полном разгаре весна, все было в цвету, и даже не верилось, что тут же рядом –смерть и разрушение, следы тяжелой войны. Вечером почти все политотдельцы вернулись в свою землянку. Было праздничное, приподнятое настроение, и мы в темноте долго пели песни. Очень хорошие голоса были у Павла Шеврыгина и Ивана Жовнуватого.

На другой день командный пункт бригады переместился на сожжённую окраину станицы Крымская в землянки, вырытые в берегах речушки (кажется, все той же «Второй»). В этой речке мы с удовольствием купались. До передовой было недалеко; подразделения заняли оборону северо-западнее Крымской. Батальоны и роты разместились даже с некоторым комфортом.

Стены многих землянок и блиндажей были покрыты листами светлой жести, из которой когда-то на местном заводе делали консервные банки. Когда забирался в такую землянку, то казалось что попал в зеркальный зал.

В эти дни стало известно, что в Красной армии упраздняется институт военных комиссаров и вместо него вводится институт заместителей командиров по политической части. Естественно, этот вопрос волновал не только политработников, но и всех военных. Вскоре из бригады убыли на учебу или непосредственно на командную работу Дранищев, Навалихин и многие политруки рот. Начальник политотдела А.И. Сергеев одновременно стал заместителем командира бригады по политической части. В это время бригадой командовал полковник Батлук, которого назначили вместо полковника Самохвалова.

Бригаду на переднем крае сменило свежее соединение. Нас отвели на отдых, доукомплектование и боевую учебу в предгорье у станицы Абинская. Командующий Северо-Кавказским фронтом генерал-полковник Петров и командующий 56 армией генерал-лейтенант Гречко поставили перед бригадой боевую задачу: хорошо подготовиться и взять господствующую высоту (номер, кажется 167), расположенную между станицами Крымская и Молдаванская. На эой высоте находились наблюдательные пункты противника, с которых хорошо просматривались дороги, идущие из Абинской в Крымскую. В светлое время движение по этим дорогам было невозможным. В случае успеха, генерал Петров обещал наградить весь офицерский состав, участвующий в операции, и выделял на каждую роту для награждения только отличившихся солдат по 7 орденов «Красное знамя» и неограниченное число медалей.

Недалеко от станицы Абинская была подобрана высотка, похожая на высоту 167, и учеба началась. Эту высотку наши подразделения и приданные танкисты «брали» по нескольку раз в день. Отрабатывалась связь, взаимодействие и т.д. При этом не обошлось без происшествий. Обычно на учении в какой-то определенный момент времени атакующих гвардейцев догоняли танки, и они дальше двигались вместе вверх, по склону высоты в клубах пыли и дыма. Случалось, что какой-нибудь полуслепой от пыли и дыма танк зацеплял неосторожного бойца и наносил ему травму. Доставалось изредка и тем, кто сидел в окопах. Выполняя роль обороняющихся, когда наши Т-34 начинали «утюжить» окопы. Несмотря на строжайший приказ сидеть в окопах и не бояться танков, слабонервные одиночки все же выскакивали из окопов, а это не всегда было безопасно.

В дни напряженной боевой учебы в бригаде шла подготовка к партийному активу, посвященному предстоящей операции по овладению высотой «Залом» для проведения актива была небольшая укрытая лощина. На актив был приглашен командующий 56 армии Гречко. Как назло, накануне его приезда к нам в бригаде произошел несчастный случай с группой бойцов, которые готовили для учебной стрельбы холостые снаряды, разряжая боевые. Ребята что-то завозились и затянули работу. В это время к ним пришел сержант, кавалер многих орденов и медалей (фамилия его, к сожалению, стерлась у меня из памяти). Сержант стал учить, как сноровистей действовать. Он неудачно ударил по снаряду, произошел взрыв и погибло сразу несколько человек, в том числе и сам виновник происшествия. Конечно, о случившемся доложили выше, о «ЧП» знал Гречко. Знал он, кажется и погибшего сержанта.

Когда Гречко приехал в район расположения бригады и искал, где находится лощина в которой должен был проходить партактив то остановил машину у большой группы сидящих на земле бойцов. С ними занимался комбат Малеев – хороший, опытный командир, бывший командир разведроты и начальник разведки. Но на этот раз он почему-то оплошал и не сразу встал когда к нему обратился генерал. Это возмутило Гречко. Они приказал Малееву встать и сделал ему резкое замечание.

Потом, когда командир выступал на партактиве, он начал свою речь именно с этого случая примерно так:

- В бригаде нет порядка и низка дисциплина. Вот сейчас, когда я искал дорогу сюда и обратился к одному майоришке, то он не соизволил встать перед генералом. А ведь даже его жизнь вот где – и Гречко показал свой сжатый кулак. Затем он перешел к нашему последнему чрезвычайному происшествию со взрывом снаряда. - «Каких людей погубили!» - сокрушался командарм,- при таких порядках в соединении трудно надеяться на успех в предстоящей операции. Надо много поработать, чтобы выправить положение».

После этого Гречко подробно изложил, что именно следует сделать в ближайшее время.

Выступая, Гречко стоял спиной к столику, за которым сидел я. Почему-то мне запомнился расстегнутый задний карман на его брюках с задранным кверху клапаном. В те дни Гречко был молодым, стройным, высоким и красивым генералом.

За день до начала наступления на высоту 167 бригада ночью скрытно выдвинулась на передний край. Накануне операции Александр Иванович, оставив меня и капитана Василия Гущина на командном пункте бригады, ушел с остальными политотдельцами в батальоны. Как мне помнится, утром 16 июля был небольшой туман, даже тогда, когда началась артподготовка и стали действовать наши штурмовики. Закрыв глаза, я и сейчас еще ясно представляю эти самолеты, плывущие над домом и туманом в районе расположения противника. Артподготовка началась в 5 утра и продолжалась до 7.00.

Несмотря на хорошую артподготовку, полностью подавить противника не удалось, немцы открыли довольно сильный ответный артиллерийский и минометный огонь.

Во время одного такого огневого налета на командный пункт мы с Василием Гущиным не успели добежать до укрытия и осколками разорвавшегося снаряда (или мины) нас ранило. Гущину и мне оказали первую помощь и через некоторое время отправили в мед.сан.роту.

Между тем наступление на высоту протекало успешно, хотя гвардейцы и танкисты несли немалые потери. Учеба и тренировки до операции дали свои плоды: офицеры и солдаты действовали в бою умело, отважно и смело.

Как ни сопротивлялся противник, он был сбит с высотки, и боевая задача выполнена.

А нас с Васей Гущиным в это время «обрабатывали» медики вместе с другими раненными. Ранение у Гущина оказалось очень тяжелым – в живот. Меня ранило в обе руки. Кроме того мелкий осколок засел над левым глазом (он там сидит до сих пор), была небольшая ранка на раковине левого уха, и один осколок застрял в бумажнике в левом кармане гимнастерки.

Вечером меня с очередной группой раненных отправили на машине в армейский эвакогоспиталь, а Гущина, как нетранспортабельного, оставили в медсанчасти. Мы с ним попрощались; он говорил с трудом. На мое пожелание быстрее выздоравливать Вася тихо с перерывами проговорил «выкарабкаюсь». Но мне в первом же письме из бригады в госпиталь написали что он вскоре после нашего отъезда скончался.

5. В Кисловодском госпитале и в 129 –й гвардейской стрелковой дивизии.

В армейском эвакогоспитале были почти исключительно наши гвардейцы и танкисты, раненные в бою 16 июля. Здесь я встретил Ефима Бабикова, у которого я весной был политруком в разведроте. Он был ранен в руку.

Госпиталь располагался в обычных деревянных домишках в населенном пункте у железной дороги. Единственное, что здесь делали с раненными, - это мыли в санпропускнике, меняли белье и дезинфицировали обмундирование. Так как у меня обе руки были забинтованы, то я впервые испытал беспомощность безрукого, особенно когда надо было идти в туалет, есть или курить.

Кормила таких как я, молоденькая сестра. Она быстро забрасывала в мой рот содержимое тарелки. Я не успевал проглотить одну порцию, как она совала другую. Приходилось голосом капризного ребенка просить, чтобы сестричка не спешила: «Я ведь не топка, а ты не кочегар.» Она смеялась, но показывала на других раненных и говорила, что и они тоже хотят есть. После того, как кормежка заканчивалась, сестричка умело скручивала толстую цигарку, подносила ее к моему рту, чтобы я лизнул кромку бумаги, доводила затем цигарку до «кондиции», совала ее мне в рот, поджигала и бежала кормить очередного безрукого.

Из армейского эвакогоспиталя, по мере накопления. Раненных отправляли санитарной летучкой, состоящей из 3-4 вагонов, во фронтовой госпиталь в Краснодар. Туда нас привезли 18 июля. В этот день публично вешали осужденных изменников Родины, сотрудничавших с немцами во время оккупации Краснодара. После революции такую публичную казнь применяли впервые.

Во фронтовом госпитале провели очередную санобработку, и всех нас –полуголеньких и совершенно голеньких – осматривал какой-то дряхлый, но знаменитый хирург по фамилии, кажется Фишер. Его сопровождала большая свита врачей, и он после осмотра каждого раненого тут же давал указания, что делать с ним далее. Мне на обе руки наложили гипс, оставив на левой руке, кроме большого пальца, свободными остальные четыре. Это давало мне возможность самостоятельно управляться левой рукой с ложкой при еде, прижимая ложку к гипсу, и почти свободно курить готовую папироску.

Из Краснодара нас на настоящем санитарном поезде отправили в Кисловодск, который к этому времени стал глубоким тылом. Мы с Бабиковым в Кисловодске сначала лежали в госпитале, который располагался в санатории им. Семашко. По сравнению с фронтовым, питание здесь было скудным. Но молоденькие официантки, симпатизируя не старым еще офицерам (и их в госпитале было немного) систематически подбрасывали им добавки и можно было жить. Когда же нас перевели в офицерский госпиталь в бывшем санатории Красной армии и с комфортом поместили в двухместных палатах, официантки уже не выделяли нас из общей толпы офицеров, и стало голодновато. Частенько мы с Ефимом Бабиковым вспоминали гостеприимный санаторий имени Семашко.

При переводе в санаторий Красной армии, по-обыкновению нас подвергли очередной санобработке. В этот день у меня сильно болели раны на руках и держалась высокая температура. Меня сразу же уложили в постель. Но через некоторое время пришла сестра и сказала, что меня вызывает новый лечащий врач. Я недовольный этим вызовом, побрел в ее кабинет. Но там меня встретила М.Г. Мартыненко, которая осенью 1942 года была машинисткой в оперативном отделе бригады (об этом я упоминал выше). Она встретила меня радостным восклицанием «Во истину мир тесен! Сейчас просматриваю истории болезней вновь прибывших раненных и обнаруживаю старого знакомого». Мне эта встреча то же была приятной.

В это время во всех Кисловодских госпиталях можно было встретить ребят из нашей бригады, и танкистов, поддерживающих гвардейцев в бою 16 июля. По числу раненных в Кисловодске можно было прикинуть, какой ценой досталась победа в бою за высоту 167. Кроме нас Бабиковым, в санатории Красной армии лежали майор Жив (замполит пулеметного батальона), врач Андрианов, лейтенант Логвинов, комсорг батальона Коля Долганов и много других офицеров.

Из медицинского персонала Кисловодсткого госпиталя в санатории РККА, кроме врача Мартыненко, о которой я говорил, хорошо помню мед.сестру Веру Михайловну Петрову. Она мне много рассказывала о жизни Кисловодска в период немецкой оккупации.

Наши войска в 1942 году покидали Кисловодск в спешке и не смогли вывезти раненных. Те из них, кто мог ходить самостоятельно ушли в горы, а тяжело раненые, не поднимающиеся с постели, остались на месте. Мучения для них начались еще до прихода фашистов. В часы безвластия (наши ушли, немцы в город еще не вступили) из щелей выползла всякая нечисть – уголовники, хапуги и прочая сволочь. Они забирали из госпиталя мебель, оборудование, а наиболее наглые, потерявшие человеческий облик, вытаскивали из-под тяжело раненных матрацы, оставляя беспомощных людей прямо на голых металлических сетках. Бандиты разбивали витрины в магазинах, выносили все что можно было унести; вино из бочек они таскали даже пожарными ведрами.

Когда пришли немцы, они, по рассказам Веры Михайловны, приказали Кисловодским евреям, собраться на вокзале, имея при себе небольшой чемоданчик. Каждый старался, конечно, уложить в этот чемоданчик самое ценное и дорогое. На вокзале немцы приказали вещи сдать в камеру хранения, людей посадили в вагоны, вывезли за город и там расстреляли.

В 1943 году при наступлении Советской армии фашисты уходили из города поспешно, но своих раненых вывезти все же успели. В момент второго безвластия в городе снова бесчинствовали мародеры, но грабить на этот раз уже было почти нечего. Госпитали в Кисловодске после немецкой оккупации пришлось восстанавливать практически заново. Был обнародован приказ, требующий вернуть все, что было унесено из госпиталей, а так же обращение к населению с призывом жертвовать на восстановление госпиталей вещи, оборудование и т.д. Кисловодские граждане сделали очень многое для того, чтобы как можно быстрее заработали очень нужные для фронта госпитали.

Вера Михайловна проживала с родителями в небольшом домике на остановке электрички «Минутка». Тогда еще электрички не ходили, и я ее иногда провожал после дежурства пешком. Если это было вечером, то я старался вернуться в госпиталь не позднее 23 часов. В это время двери госпиталя замыкались и в корпус опоздавших впускал дежурный врач. Скандалы и неприятности по случаю опоздания устраивала обычно только одна врачиха, капитан, по фамилии, кажется Карасюк.

С Верой Михайловной Петровой я долго переписывался. В конце войны она из Кисловодска уехала куда-то учительствовать, и переписка с ней как-то заглохла. Иногда я вспоминаю, как она во время дежурства угощала меня кагором, который полагался некоторым тяжелораненым(но не мне), и выделяла дополнительную порцию табаку - к этому времени я стал заядлым курильщиком.

Хорошо помню я комиссаров Кисловодских госпиталей в санаториях имени Семашко и Красной армии.

В госпитале, который размещался в санатории им Семашко, комиссаром был тощий капитан. Он к нам, фронтовым офицерам, относился с большим уважением и, очевидно завидовал нам. Потом мне стало ясно, что его угнетало то, что находится во время войны в тылу, а не на фронте. Как то раз я встретил на улице его с женой. Вероятно, они возвращались из гостей, так как капитан был слегка выпивши. Он увидел меня, поздоровался, остановился и сразу же стал произносить речь примерно следующего содержания: «Ребята, не думайте, что я сволочь и отсиживаюсь здесь в тылу. Меня просто не пускают на фронт из-за туберкулеза. У меня в груди осталась всего одна половина легкого».

Я не сомневался в искренности слов капитана.

Комиссар госпиталя в санатории Красной армии имел воинское звание полковник. Это был солидный, представительный мужчина, который, наверное, не испытывал угрызения совести из-за того, что он, пышущий здоровьем мужик, не на фронте, а в глубоком тылу. Он любил выступать с длинными и скучными лекциями и докладами перед началом киносеансов в госпитальном клубе. Когда я первый раз пришел в клуб, чтобы посмотреть какую-то кинокартину, меня удивил там один странный эпизод: как только в зрительный зал клуба вошла уборщица с настолько лампой в руке, целая толпа раненных ринулась к выходу, буквально сбивая старушку с ног. Я не понимал, что происходит. Эта картина показалась мне до некоторой степени даже дикой. Но когда уборщица закрыла, а потом замкнула входную дверь, дошла до кафедры, поставила там лампу степенно удалилась, мне стало ясно, что шла подготовка к какому-то, видимо неинтересному выступлению. И действительно, за кафедрой появился комиссар госпиталя. Он стал читать скучнейшую лекцию о культуре советского офицера. Минут через 40 из зала раздались возгласы: «Не забывайте, что здесь больные и раненые», «Мы устали» и т.д. и т.п. На это лектор бесстрастно заметил, что реплики из зала наглядно иллюстрируют его тезис о том, что среди наших офицеров еще низок культурный уровень.

Я учел опыт этого первого печального вечера и всегда старался садиться в клубе как можно ближе к выходу и был в числе первых, когда убегал на улицу при появлении в зале уборщицы с настольной лампой в руке.

Из госпиталя меня выписали 28 сентября 1943 года. До Минеральных вод я ехал на пригородном поезде (электрички еще не ходили). В Минеральных водах на вокзале –столпотворение: громадные толпы военных и гражданских, в том числе и спекулянты с мешками соли, штурмуют поезда, а они забиты до невозможности. Как это делали в Гражданскую войну, я с большим трудом забрался на крышу вагона и на ней ехал до станции Кавказская, где была пересадка. Оттуда на другом поезде добрался до Краснодара. Здесь я разыскал штаб фронта, встретил там артиста фронтового театра Григория Глицкого, который когда-то был у нас в бригаде. У не него переночевал. Он жил у одной местной еврейки, похожей на армянку. «Это меня и спасало, когда здесь были немцы», - говорила она, рассказывая об ужасах немецкой оккупации.

Отдел кадров политуправления фронта находился в станице Холмская. Здесь я познакомился со старшим лейтенантом Танасичуком, который тоже прибыл из госпиталя. Нам с ним дали направления в резерв политсостава, который размещался в станице Дербентская. Но по дороге туда мы попали в автомобильную аварию и угодили в «челюстно-лицевой» госпиталь в Холмской. Я был контужен, а Танасичук пострадал серьезнее. Мы несколько дней пролежали в госпитале, а затем еще несколько дней оставались в Холмской, квартируя у одного очень гостеприимного грека-парикмахера. У него жена была типичная казачка- колхозница: крупная пышущая здоровьем, а он – маленький, черный, вертлявый мужичишка. Супруги щедро кормили нас и угощали собственным виноградным вином. Муж был любитель выпить, обожал компанию. Поэтому очень был доволен нашим присутствием и искренне огорчился, когда мы уехали в Дербентскую.

В Дербентской Пашка Танасичук добровольно согласился стать писарем резерва политсостава. Я цитировал ему Петровский устав: «Писаря и прочая сволочь дабы не нарушать строя своим гнусным видом должен ходить в конце оного». Но писарское звание избавляло моего приятеля от нарядов и он в свою очередь издевался надо мной, когда меня на ночь ставили часовым у колодца.

Танасичук раньше меня получил назначение и уехал к новому месту службы. А меня и еще одного капитана, бывшего десантника, направили на Выносное полевое управление фронтом (ВПУ) в поселок Супсех (под Анапой). Там начальник ПУ фронта полковник некий Масленников не то Мельников (теперь уже не помню как) принял нас и сказал, что нам пока делать нечего. Ждите.

Он вызвал коменданта и приказал ему устроить нас на квартиру и показал где столовая А.Х.Ч.

Мы поселились в небольшом домике, расположенном в винограднике, усыпанном спелыми гроздьями винограда. В домике с земляным полом, кроме простенького столика, ничего не было. Мы кормили хозяина – украинца консервами и всем, что у нас было, а он ставил нам утром, в обед и вечером здоровенный («ведерный») чайник свежего виноградного вина.

Через несколько дней выяснилось, что мы с капитаном не понадобились, как десантники, для какого-то дела, и начальник ПУ, посмотрев на кривые после ранения пальцы моих рук, предложил остаться у него начальником общего отдела, но я отказался. Узнав, что я награжден еще орденом «Красной звезды», он разрешил мне затратить несколько дней на поиски штаба 56 армии для получения ордена, а затем приказал вернуться в резерв в Дербентскую.

Штаб 56 армии я разыскал где-то на Тамани, получил орден и на некоторое время снова стал резервистом в ст.Дербентский. Вскоре прибыли новые «покупатели» и я, капитан Марзаганов и группа майора Турляя оказались в станице Вышестиблиевской в политотделе 18 десантной армии, где начальником политотдела был Л.И.Брежнев. До получения назначения в дивизии нас, резервистов, посылали в командировки. Я помню как ездил собирать какие-то сведения в бригаду морской пехоты и там меня агитировали остаться.

В начале ноября 1943 года я получил назначение в 129 гвардейскую краснознаменную стрелковую дивизию. На дивизионной машине я с начальником политотдела подполковником Швецом В.Т. и майором Скрипченко И.С., вместо которого меня назначили инструктором, ночью прибыли в г. Тамань и остановились в редакции дивизионной газеты. Я с радостью узнал, что помощником начальника политотдела по комсомолу, в дивизии работает Танасичук, мой приятель по резерву в Дербентской.

В Тамани я познакомился с дивизионными газетчиками Жуковым, Василием Глуховым, Аркадием Альтшулль, Леонидом Левицким.

Подразделения дивизии скрытно размещались на неприветливом берегу пролива и ожидали высадки в Крым. Первый эшелон (318 стр.дивизия) уже высадилась. Сразу же после этого начался штурм, и мы в полном смысле слова, ждали у моря погоду. Те, кто высадился в Крыму, оказались в очень тяжелом положении, так как не могли получить через пролив подкрепления и боеприпасы. В довершении ко всему немцы высадили в их тылу свой десант и из 318 дивизии, как говорили нам, в живых остались лишь те, кто пробился к десантникам Приморской армии.

В это время на Украине немцы начали контрнаступление, захватили снова Житомир и стали продвигаться по направлению к Киеву. В этих условиях с Таманского полуострова сняли 18 десантную армию и спешно перебросили на Украину.

Так я оказался на 1-м Украинском фронте.

123